Вот как живут в них: например, на третьем станке возьму хоть самого богатого крестьянина. Хозяин лет сорок с чем-то, четыре сына, все работники, трое уже работали нынешнею весной на пашне, жена и двое маленьких детей. Вся семья работящая, я в этом убедился, простояв около этой деревни несколько времени, за бурей; поднимаются чуть свет, ложатся поздно, к труду привыкли, да и немудрено, это вятские крестьяне, а не казаки 2-й конной бригады. Впрочем, и самые постройки, дом с четырьмя маленькими пристройками, баней, амбарчиком и т. п., доказывают, что это не казаки, у которых выстроен дом, — и только; иной казак амбаришко порядочный принялся строить только на седьмой год переселения. Следовательно, трудиться готовы, лишь бы труд приносил какой-нибудь полезный результат. А вот результаты труда: у этого крестьянина два клочка пашни, оба на покатостях гор; в одном 150 шагов длины и около 150 ширины, следовательно, 1 дес. 100 кв. саж., тут посеяна рожь-ярица и овес; другой клочок в 120 с чем-то ширины и 150 длины, — рожь озимая и ячмень; всего, следовательно, немного менее двух десятин. И это у самого богатого крестьянина, а средним числом в тех деревнях, где мне случалось быть, пашень приходилось немного более полдесятины на семью. Пашень! Какое громкое название для клочка земли, который и пахать нельзя, земля везде разбрасывается лопатой между пней. На этих двух клочках я насчитал: на первом около 200 пней, на втором более 130. А сколько уже повыдергано этих пней, — целая куча гниет около дома… «Как привезли это нас, высадили, — лес кругом, берег крутой, лес да лес. Даже этого места не знали долго, вот, где дом стоит. Ну вот какой был лес, что вот видишь вся постройка, тут все и вырублено; окромя только избы, та из паромов. Дали это лесу, ну прикупил у соседей: у кого бревно, у кого два, вот и построил. Деньги есть, а хлеба нет и не будет; что добудешь с полдесятины на семью. Паек? Пайка на 20 дней только хватает (из месяца), ну на 10 дней покупать должен. Я вот как пришел, так челковых на 50 уже купил хлеба-то. Сперва всё уж тут пойдет, и рожь, и ярица, и ячмень, и овес, а потом прикупаешь у соседей, у кого остается от пайка, потому на ребят малых тоже дается». Сказали мы ему, что в нынешнем году везут им не полный комплект хлеба. Призадумался хозяин; худо, ведь и купить будет негде. То покупали по рублю, теперь и купить, поди, нельзя будет. Благо еще деньгами запасся; вот на пароходы уже поставили сажень 25. «Слава Богу, теперь хоть знаем, что деньги платят, а то прежде велено ставить, ну и за деньги ли, так ли, — не знаем; после уж, на другой год, вышли деньги. Теперь это дают квитанции, а зимой по квитанциям получим по 1 р. 27 к. за сажень. Вот хоть этим поддержка; тоже вот, когда пароход снизу идет, всегда заходит, продам молока, яиц, денежки тоже есть». Да что, здесь денег много, в Росее рубль ассигнациями так уж много стоит, а тут серебряный рубль ничего не стоит», — вот кошек купил на рубль восемьдесят серебра, — за Ваську рубль отдал, да за кошку восемьдесят копеек. А то уж бурундуки да мыши одолели, и уж сколько их было, так это Боже упаси; ну, купил кошек, ничего, слава Богу, меньше стало, а то, бывало, так весь хлеб и съедят». — «А теперь зато пташка одолела, и кто ее знает, какая это пташка, видимо-невидимо ее налетит, весь хлеб так и ест. Уж мы чего не пробовали: выстрелишь, перелетает рядом и сядет к соседу; чучел вешали, ничего не помогает». Заговорили о покосах. «Да оно что, кое-где это есть, сено тоже хорошее, только уж беда топит; снесет, размочит, — полкопны пропадает, и почнешь собирать в лесу, а его вчетвером в день более двух возов не насобираешь промеж деревьев». — Да вы бы на высоких местах косили, ничего хоть и подальше будет. — «Да где ты их найдешь? Ходили это внутрь искать, — тундра, болота, а то лес; уж мы тут везде высматривали, нет ли местечка, да нет, нигде нет, место бы и хорошее, — леса нет, да вот, поди, топит». — «Эх, хлеб одолел, кабы было где хлеб сеять, не то бы было».
Это в одной деревне, а вот в другой, — в Мылках. Сперва о местности: наносной гребень в 10 саж. шириною, от него покатость к реке градусов в тридцать пять; за домами, расположенными на гребне, неглубокая впадина, идущая до гор. В этой впадине и часто между домами топь, кочковатое болото, поросшее мелким лесом. Деревня примыкает одной стороной к небольшому утесу, подходящему к реке вплотную. В этой деревне, состоящей из 30 семей, «пашень» разработано лопатами да кирками около 15 десятин. Я сам обошел все эти «пашни» за исключением трех-четырех десятин, находящихся верстах в пяти от деревни, около озера; прочие расположились частию на утесе, где вырублен лес, между пней, частию на спуске от домов к реке, на покатости в тридцать пять градусов! — Где твоя пашня? — «А вот». И я увидел несколько клочков, лепившихся около бани, каждый по нескольку квадратных сажень. — Это всё, что ты распахал? — «Нет, еще на утесе есть». Полез я на утес. Он вышел вплотную к Амуру, который огибает его, ширь тут огромная, место вполне открыто бурям, которые весь хлеб перекрутили, перемяли. — «И не знаем, как косить станем, да и Господь их знает, какие-то слабые эти хлеба, совсем не держатся». — «Да, а скосишь, что толку будет? Вон мы скосили, — говорят несколько мужичков, которые пригорюнившись стоят около скошенной ярицы, сложенной в крестцы. Действительно, хлеб весь пророс и никуда не годится после двадцатидневных непрерывных проливных дождей. «Эх, Господи, вот напасть-то. Ну что весной посеем?» — Подвезут вам. — «Да когда подвезут. Нет, видно, вовеки нам хлебушка своего не дождаться». — «Уж так это плохо, так-то скучно здесь, наказал Господь за грехи. Высадили это нас, — орешник густой такой, топорами прорубались вот сюда, где дома-то, да и тут не радости пошли, — вишь болото какое. А весна придет, все примемся копать пашню лопатами, бабы, ребята, все уж тут работают; поясница болит, ну да, думаешь, свой хлеб-то будет, а тут вот бурей повалило, перекружило, хоть что хошь делай, а то пташка одолевала, видимо-невидимо налетит, а тут опять дожди, ведь 20 дней не переставаючи, дожди да дожди, весь хлеб как есть погноили. Что за напасть такая!» — А где у вас сенокосы? — «Да где, по островам; вот на аршин[40] вода еще прибудет, — всё затопит, ну и коси тогда по утесам, в лесах, а много ли там накосишь? И в лесах-то ведь все болото». — «И во всем-то тут худо. Вот теперь топоры, — и тех негде взять, купил я это американский топор, крепкий топор, хоть что хошь руби, — только уж пообтерся порядочно, третий год служит. Три рубля дал, у солдата купил, а теперь точить вон не на чем, уж мы искали брусков, точильного камня, нет нигде, а казенный брусок весь вышел. Купил я американских подпилков, — ничего, берет хорошо спервоначалу, потом глядишь, весь потрется».
— Ну, а скот как держится? — «Ну, скот, что говорить, скот хороший, за лето так отъестся, любо посмотреть, — работы нет ему никакой, тут не только что на телеге, на лошади не проехать. Ну, опять скотом начальство хорошо снабжало: дали по одному комплекту, пал; это на другое лето опять приплавили, а потом опять давали, кому лошадь, кому корову. Нет, это что, грех пожаловаться».
«А вот до Горюна доедете, так там еще лучше увидите», — говорили мне несколько раз, «недаром же Горюном зовется»[41]. Но дальше Мылок я не поехал. Полученное здесь известие о разбитии четырех рейсов сплава, т. е. 48 барж с хлебом и разными припасами для Николаевска и этих же крестьян было причиною того, что направление моей поездки изменилось, — я поплыл вверх на лодке. У крестьян нашлась хорошая довольно большая гольдская лодка, с маленьким дырявым парусом; оказалось, что можно нанять и гребцов. Устройство гольдских лодок очень простое, но удобное, эти лодки очень хорошо ходят вверх на гребях и на парусе, и на них удобно можно переплывать Амур, даже в сильное волнение, несмотря на его большие, совершенно морские волны, лишь бы был хороший рулевой, который всегда держал бы лодку, подставляя валу корму, а не борт, иначе лодку мгновенно зальет водою, несмотря на высокие борта. Подчас страшно становится за гольдов, когда они при сильном низовом ветре переезжают Амур на крошечной лодке вдвоем, причем на веслах иной раз сидит мальчишка лет одиннадцати. Впрочем, наши крестьяне, приобретая от гольдов их лодки и оморочи (берестяные узенькие лодки), приобретали от них и умение плавать по широкой и бурливой реке, «а у себя-то дома и лодок не держали, — хоть была речка, да мелкая; ну, да уж натерпелись мы на Ингоде, пока привыкли к воде, — наших трое вон раз чуть не утонули спервоначалу, — а теперь не хуже гольдов плавают». Крестьяне наши хвалят гольдов и живут с ними даже дружно, хоть и зовут поганою тварью, а подчас берут у них рыбу и не брезгают варить в их котелках и есть из их чашечек. Гиляков не хвалят: зверь народ, а гольды, говорят, хороший народ.
На обратном пути заезжал я еще в деревни Маю и Долю (гольдская Маэ, Доле) и видел те же пародии на пашни, слышал те же рассказы, с тою только разницей, что, едучи вниз, я слышал опасение, что хлеб прорастет, теперь оказалось, что и ничтожное количество выросшего хлеба действительно везде проросло и положительно никуда не годится.
