Петр Кропоткин – Корреспонденции из Сибири (страница 13)
Пробыв в Благовещенске менее суток, что мог бы я сказать вам о нем? Только несколько слов об общей физиономии города. Город раскинулся на самом берегу, довольно высоком, чтобы не бояться наводнений. Дома красивые, особенно на главной улице, которая, вероятно, и впредь будет, как теперь, самою главною и самою аристократическою. Дом губернатора очень красив, велик, с разными затеями, так что рядом с ним прежний дом губернатора, ныне канцелярия, огромный, в один этаж с мезонином, кажется каким-то невзрачным уродом, — одним словом, дом показался мне слишком красивым для постройки, сделанной руками солдат по служебной обязанности. Но… нельзя же, чтобы на Амуре не было красивых строений.
Перед домом красуются шесть огромных чугунных орудий. Неужели это те орудия, которые везлись по всей Сибири с таким страшным трудом, на нескольких десятках лошадей, везлись по той ужасной дороге, о которой я писал вам в свое время и воспоминание о которой вместе с прохождением партий «сынков» составляет одно из самых тяжелых воспоминаний для сибиряка вдоль по большой дороге и по окрестным деревням? Теперь эти орудия красуются на берегу, чтобы служить угрозой маньчжурам и игрушкой при торжественных встречах.
Город показался мне довольно оживленным; на улицах видна жизнь. Может быть, это от того, что в то время пришли баржи, разгружались. Не думаю, впрочем: городок стоит на хорошем месте, в нем как-то весело, и самые дома почему-то не кажутся сонными массами (вы согласитесь, надеюсь, что это часто бывает); в довершение же, множество начатых построек, должно быть, частных, в один, редко в два сруба, придают городу много жизни.
Против Благовещенска, на том берегу, расположилась большая маньчжурская деревня Сахалин. Впоследствии я был еще в нескольких маньчжурских деревнях меньше Сахалина и в Айгуне, маньчжурском городе в тридцати с чем-то верстах от Благовещенска; но так как после первого посещения все эти деревни имеют для меня почти одинаковую физиономию, с той только разницею, что в Айгуне больше лавок и домов, чем в Сахалине, а в Сахалине больше, чем в маленьких деревнях, то, не говоря об отдельных деревнях, скажу несколько слов о том, что показалось мне интересным в тех из них, которые я посещал. В Сахалине, при выходе на берег, мое внимание обратили на себя рабочие, — вывозят лес из реки, тут же идет пилка толстых лип, обтесывают бревна. Пилка досок считается у нас одною из самых трудных работ: у маньчжуров она далеко не так трудна. Бревно кладется не горизонтально, как у нас, а под углом в 45°. Нижний пильщик сидит верхом на доске, лежащей под таким же углом, как и бревно, и с постепенным распиливанием последнего постоянно спускается всё ниже и ниже; пила узкая и устроена в роде нашей обыкновенной небольшой пилы, которая приводится в действие одним человеком, разница только в том, что зубья у нее гораздо больше наших; наклонное положение бревна, сидячее положение нижнего пильщика и, наконец, узкость пилы значительно облегчают работу, особенно тем, что нижнему пильщику нет надобности вытягивать руки, чтоб опилки не сыпались в глаза. Пилка идет, впрочем, медленнее нашей[37]. Далее, обтесывают бревно; топор сделан на длинной ручке, чтобы не надо было нагибаться, и видом своим несколько напоминает нашу мотыку, то есть плоскость железа лежит не в одной плоскости с рукоятью, как в нашем топоре, а в перпендикулярной к ней плоскости; работа делается очень аккуратно и чисто; но китайцы работают гораздо медленнее наших плотников. «Зато русский берет 50 коп. в день, а я пойду в Благовещенск работать за 25 коп., сам пойду и другой пойдет». Вообще малоценность труда бросается в глаза, и если богатые живут хорошо, то рабочие одеты в лохмотья и живут очень бедно и грязно.
Во всем, — в устройстве лодки, сети для ловли рыбы, шляпы, — во всем видно много практичности и отчетливости работы, видно, что не ленятся работать, да и время и рабочие руки есть.
Про убранство китайских домов (убранство маньчжурских почти совершенно схоже) было писано так много, что я не позволяю себе снова описывать его. Скажу только, что посреди всего китайского убранства невольно бросаются в глаза изделия европейские: так например, у каждого зажиточного китайца или маньчжура увидите несколько стенных часов, которые большею частию или стоят, или показывают различное время; но… несколько часов — гордость китайцев, которые платят в Благовещенске очень дорого даже за плохие часы русской работы; иногда рядом с китайскими обоями увидите стену, оклеенную русскими обоями, русское зеркало и т. п. В лавках то же: рядом с разными китайскими изделиями всякие безделки, навезенные из России или привозные из Николаевска. На первом плане красуется какая-нибудь картинка или зеркальце, а за ними — вы смело можете сказать — кроется какая-нибудь нагая женщина в соблазнительной позе и пр., и пр. … Китайцы большие до этого охотники.
В ожидании хозяина мы отправились смотреть хозяйство: всё это делается очень бесцеремонно; нравится, так и смотри, даже провожать не пойдут; русские лица видеть попривыкли; но в деревнях гораздо больше всем интересуются, особенно одеждой; всё ощупают, обо всем поговорят между собою, всё обсудят, кое над чем и посмеются. В хозяйстве оказалось несколько очень практических и хорошо сделанных вещей, например, корчаги для масла в аршин вышиною, в полтора длины и в аршин ширины, плетены из прутьев и выклеенные внутри бумагою, очень удобные, особенно при страшной дороговизне леса в этих местах (лес плавится из-за трехсот верст и больше; мне приходилось видеть там, охотясь, рубящих лес для доставки в Сахалин); недостаток леса заставил также заняться выделкой глиняных кадок более аршина вышины из очень хорошо обожженной и лакированной глины, превосходной работы[38]. Но больше всего бросается в глаза необыкновенная чистота огородов; нет ни одной сорной травки, растительность густая, поливается своевременно, так что невольно проводишь параллель с русским огородом на противной стороне у казаков, где хозяйка предлагает вам купить арбуз, выглядывающий из-за густой травы в рост человека. При замечательном плодородии почвы, трудолюбии и дешевизне рабочих рук маньчжуры достигают великолепных результатов: например, в одной деревушке я не мог налюбоваться на коноплю, которой общий уровень, не отдельные особи —
В Айгуне, зайдя в полицию, мы увидали орудия, употребляемые для наказания, а именно, лопатки, заменяющие розги, толстый башмак, чтобы в зубы бить, кандалы ручные и ножные, совершенно схожие с нашими, и доски. Мы пошли посмотреть на заключенного в доску. На шею надеваются две толстые доски в вершок толщиною с полукруглым вырезом; потом они забиваются и заклеиваются бумагами с печатями. Таким образом надевается человеку на шею квадратная в аршин дубовая доска, толщиною в вершок, весом в полтора пуда. С этою доской нельзя ни прилечь, ни облокотиться. Чтобы спать, подвешивается подле нары дощечка с маленькою подушкой, и человек ложится головой на эту дощечку, а ногами к стене, так что доска все-таки висит на шее вертикально; одним словом, освободиться от этой тяжести невозможно никаким образом. У заключенного стоит пища: «дают столько, чтоб не умер», — поясняет переводчик. — И долго он так сидит? «Нет, этот маленько украл, недолго, три месяца». — А разве бывает больше? — «Бывает и 3 года, если много украл, и 5, и 6, и 7 лет». После мы узнали, что таким образом заключают в одну доску по два, по три, по четыре человека! Шевельнуться нельзя без общего согласия… Сидят таким образом несколько лет…
Мне так редко случалось заезжать в русские станицы до Михайло-Семеновской, что могу сказать о них несколько слов вообще. В тех, в которые я заезжал, я видел хорошие огороды, хороший скот, хорошо отстроенные дома со всею обстановкой — заселенного места, пристройками и т. п. и, наконец, ровные места, удобные для хлебопашества и сенокошения. Есть некоторые станицы очень большие (душ по триста мужского пола), например, Екатерино-Никольская, Михайло-Семеновская, и другие несколько поменьше, как Иннокентьевская, Константиновская. Заметно, что живут хорошо и, вероятно, будут жить хорошо, задатки есть.
Заехав в одну станицу, я попал на род праздника. Приехали гости из соседней станицы, идет угощенье спиртом, разведенным на теплом чае, мясом с огурцами, крепким чаем без сахару, — все как следует. Разговорились. «Как живете?» — Теперь что, теперь ладно, и скот не падает, и хлебец свой есть». Поднимается одна толстая пожилая женщина. «А ну-те-ка, споемте, каково оно было на Амуре», — и запевает разбитым голосом с телодвижениями в роде перекачивающееся пляски.