Петр Кропоткин – Корреспонденции из Сибири (страница 12)
А вот, в станице Ермака жалуются. Покосов нет, сопки кругом, ну и косят по ту сторону у маньчжуров, а они велят, коси мол, только свези, на нашей стороне не оставляй, а скоро ли его свезешь? А на своей нам косить негде. Вот если бы высшее начальство запретило, значит, орде (собирательное название для манягров, маньчжур) зверовать на нашей стороне, так они позволили бы косить и жечь бы не грозились. — Да они у себя станут зверовать. — Где им там зверовать? Нипочему не станут, потому жить нечем будет. Нет, если бы запретить зверовать, так позволят. — А пашни у вас где? — Ну, пашень мало, мало есть. — Далеко? — Нет, есть и близко, только малость. Да оно и место-то худо. Вон в Кузнецовой не так живут, приволье, одно слово, станица богатая, покосов порядочно, пашни богатые. А Ермаковой поди-ка станок 50 верст, ну зимою подводы и доходят. Всего нас 17 человек, ну 5 человек беспрестанно на службе в Благовещенске, подводы держат человек десять, не боле. А десять подвод скоро выйдут. Вот почта придет, так была раз на 25 подводах; ну, половину отправили, половину оставили; как вернулись, так сейчас покормили, опять запрягай. Доняли нас эти подводы».
Амурские казаки обязаны содержать почтовую гоньбу. Для второго конного полка, расположенного ниже Благовещенска, обязательство это еще не так затруднительно. Но каково оно для первого, расположенного между Благовещенском и Покровском? В мелководье пароходы рано перестают ходить по этому промежутку, между тем часто случается, что сплавщики и разные офицеры, командированные на Амур, возвращаясь назад, не попадают даже на последний пароход, и тогда отправляются от Благовещенска на вьюках, или дожидаются зимнего пути, одним словом, всякое движение с октября, иногда сентября, до весны, иногда же и до половины июня, как в нынешнем году, лежит всею своею тяжестью на Амурских казаках; говорят, бывали случаи, что в некоторых станицах по неделям ждали очереди отправиться. Но этого мало: за эти разъезды еще платятся прогоны (по 3 к. за версту и лошадь); но с наступлением зимы начинаются разъезды своих местных казачьих начальств, фельдшеров и т. п. — все они ездят по своим сотням, полкам без прогонов. Спрашивается, каковы должны быть лошади после такой постоянной гоньбы, или же сколько должен содержать их амурский казак, и мудрено ли, что они падали в первые года, когда станки были по 50 да по 70-ти верст (теперь они[36] разбиты на станки в 25, 30 верст, за исключением одного, может быть, двух), когда пароходов было меньше, чем теперь, а проезжающих почти столько же, как и теперь, да еще скакали «35 тысяч курьеров»? Не знаю только, бывала ли амурская почта такая же тяжелая, как теперь, а теперь она приходит иногда в Читу весом в 80, 90 пуд, случается и более. И всё это, — почта, проезжающие, курьеры, местные должностные лица, — возится зимою, по Амуру по сквернейшей дороге, а весною и осенью на лодках, да на вьюках. Хотя в настоящее время почтовая гоньба сделалась несколько легче прежнего, но всё-таки, несмотря на высокие прогоны, составляет большую тяжесть для казаков. Правда, есть одна деревня, Воскресенская, из добровольных переселенцев, где жители, говорят, сами добровольно возят за прогоны; но, во-первых, у них станок небольшой, верст 20; во-вторых, возят они, когда вздумается, но уж, конечно, не взялись бы возить всех проезжающих, почту и всех курьеров во всякое время года, а главное, всех должностных, которые ездят без прогонов.
В Кузнецовой, несмотря на все старания, не удалось достать молока. Что за причина? — «Скот весь перепадал — вот у меня с братом (это был один из самых богатых хозяев в станице) пало до тридцати голов рогатого скота, да 17 лошадей, весной, в прошлом году: так вот весь и падал» — Это у одного хозяина сорок семь голов пало? — «Да, с братом, значит; у нас-таки было скотинки мало-мало, — теперь малость самая осталась, — вон видишь, волов штук шесть, не боле, да кони ходят, тоже малость осталось». — Худо без скота, а достать, поди, негде? — «У меня брат пошел в Забайкалье за скотом, да вот что-то по сию пору нет». Казаки, переселенные из 2-й конной бригады, занимались на родине скотоводством в огромных размерах, и так как там остались «у кого брат, у кого отец даже, — у всех сродственники есть», то они поддерживают сношения с родиной и в случае надобности посылают туда за скотом и т. п. Мы встречали несколько таких паромов, например, даже из станицы Иннокентьевской (около 250 верст за Благовещенск). Почти ежегодно ходит кто-нибудь из станицы на родину, «лопоть» (одежду) привозит, «а то здесь где ее достанешь?» Это правда — достать негде, зато заботливые купцы позаботились уже о том, чтобы снабдить ту же Кузнецову ромом, мадерой и разною дрянью, вроде безделушек из России. Нужно было деньги разменять, я и попал к одному купцу, который открыл мне целый ящик, уставленный ромом и мадерой (американскими, т. е. привозными через Николаевск; зовется американским, хотя бы было чистейшего гамбургского изделия, так же, как и гамбургские купцы зовутся, гуртом, американцами). Впрочем, оказалось несколько ситцевых рубашек, очень недурного ситцу, сшитых недурно (по 1 р. 40 к.) и бумажные платки (американские — по 40 к.), но больше всего ненужных безделушек.
А вот в станице Карсаковой хлеба нельзя было достать — молока, простокваши вдоволь, а хлеба нет. — Отчего у вас хлеба нет? — «И, батюшка, да у нас его совсем нет». — Что так? — «Да вот два года неурожаи были, так как есть ничего не собрали» — Будто? чем же жили? — «Да уж найдут, как есть нечего, у маньчжуров брали ячмень да буду, да и пекут, так что-то, — вот, пожалуй, найдете, да есть не станете». Сплавщики сказывали, что действительно давали им какой-то хлеб из ячменя с будой, да «сплюнул, есть не стал». Пришла баба огурцы продавать. Медных денег не было. «Да у вас променять чего не найдется ли, сухарей нельзя ли, нам бы оно лучше денег». Да и вправду видно, хлеб в редкость. «А вот зато ноне такие хлеба, что и-и, благодать, только вот полегли уже, такие большущие, дал бы Бог сухой погоды!»
И действительно, началась сухая погода и до сих пор стоят урожаи везде богатые: «и в Забайкалье таких не знавали». Вообще замечают, что с каждым годом урожаи становятся всё лучше и лучше, — лучше ли пахать стали, стряхнули ли забайкальскую лень, или скотинка стала лучше и больше ее, не знаю, но таков замеченный факт. — А где у вас делась Кучумиха деревня? Мы ее что-то не видали. — «Кучумиха-то? да сюда все переселились. Нас всего было там три двора. Ну, этто приехал Карсаков, вышел на берег, ковер разослали, самовар стоит. Ну, и спрашивает: «как вы, братцы, живете?» — «Ничего, мол, ладно, ваше превосходительство… только вот покосов нет, пашни тоже далеко». — «А ну, переселяйтесь ко мне в Карсакову станицу — недалеко, а то что вам тут трем дворам делать?» — «О, ваше превосходительство, переселяться-то, таперича которые есть огороды, так их бросать, что ли? Новые заводи. Домишки, опять, переносить надо». — «Ну, я вам народу пришлю помочь». Подумали этта, что ж — три двора, пользы этто мало, подумали да и сплавили все, теперь ничего, ладно живем. А народ, значит, по сию пору посылает». — Давно вы здесь? — «Пятый годок пошел». — А тут пашни далеко? — «Нет, недалеко, а есть и верст двенадцать». — А покосы близко? — «Покосы эвона, близко, — вот в Кучумихе, бывало, нет, так у манжуров косят». — А ваши не косят на той стороне? — «Пошто не косят? Косят». — А манжуры?» — «Ноне же ничего, не жгут».
По обеим сторонам реки тянутся на огромное пространство внутрь богатые луга, трава так и глушит всё. Но время от времени эти луга прерываются хребтами; оттого береговое сообщение по Амуру так затруднительно, и едва ли когда-нибудь будет существовать здесь хорошая дорога. Между тем пароходное сообщение продолжается недолго, а зимняя дорога также плоха: Амур становится очень неровно. Вот отчего, а также и от громадности расстояний все эти богатые места теряют значительную долю своей ценности, как отрезанные значительную часть года от других населенных пунктов.
Чем ближе подплываешь к Благовещенску, тем шире становится Амур, тем роскошнее луга по сторонам его, тем более вглубь отходят горы, наконец, тем более показывается русских деревень и станиц, селения же маньчжур попадаются беспрестанно, хоть по одному, по два домика. Ночью обыкновенно слышен сперва лай собаки и виден огонек, потом вы разглядываете несколько домиков. Днем видна кучка деревьев, из-за нее выглядывает домик, чистенький, аккуратный; дома разбросаны. Это не русская станица, где скучно вытянулись вдоль берега один в один вылепленные маленькие дома с двумя окнами, обведенными белою каймочкой, выровненные и поставленные на равную дистанцию; а кругом ни деревца, да и действительно «пошто ходить далеко по дрова, когда они стоят за избой?»
О Благовещенске до следующего письма.
Современная летопись. 1863. № 43. С. 6–8.
[VII]
Село Хабаровка, 3-го августа 1863 г.
Под самым Благовещенском Амур действительно великолепен: он так широко раскинулся, так прямо течет, а не изгибается по десяткам протоков, так хороши луга по сторонам его и так много деревушек и отдельных маньчжурских домиков с кучками деревьев, что невольно любуешься общею картиной и не досматриваешь частности, — не замечаешь, как подплываешь к городку, расположившемуся на левом берегу.