Петр Дубенко – По дороге в страну вечного мрака (страница 7)

– А нынче, Иван Савич, собор в Москве царя выбрал.

– Да ну? – Иван отдёрнул руки от печки, будто та стала вдруг нестерпимо горячей. Даже Богдашка, который прежде слушал разговор вполуха, теперь отставил похлёбку и вытер губы рукавом. – И кто же?

– Романов. Михаил. – Сообщил глава разбойной избы, торопливо пряча грамоту обратно.

– Романов Михаил? – Переспросил Иван, стараясь отыскать это имя в дальних закоулках памяти, где пылились теперь ненужные куски его московской жизни, когда по долгу службы ему полагалось помнить всех представителей знатных боярских семей. – Хм, Романов Михаил. Ему лет-то сколь? Тринадцать, небось.

–Шестнадцать. – Торопливо поправил голова.

Вдруг мысль о монастыре осой ужалила Ивана.

– Погодь, Захар Петрович. Так он же как раз при Ипатьевском живёт? Нет разве?

– То-то и оно. – Подтвердил Михайлов, скрипнув зубами. – Потому игумен нашинский и смелость нынче взял. Слышь, что вчерась сказывал? Я, дескать, келарем был и лишь по моейной доброте будущий царь всея Руси с голоду не помер. Вот ентой, мол, рукой подкармливал, кады вовсе тяжко становилось. Нынешний царь, говорит, мне, говорит, по гроб жизни должон, не иначе. Слышишь? А к нему нынче, к царю, бишь, новому, вона, лучшие люди всей земли в черёд становятся, дабы просто к ручке приложится, на глаза ему попасть. Вон в Москве князья да бояре передалися, кто соборным послом в Кострому пойдёт. Почитай, четыре сотни душ в послах уж насчитали, а всё мало.

– Четыре сотни? – Восхищённо ахнул Богдашка, который с трудом мог представить такую толпу.

– А как же. – Хмыкнул Михайлов, довольный тем, что удивил приезжего юнца. – Там одних церковников боле сотни. Сам Палицын во главе стоит. Да ещё мирские. И всё бо́льшие люди. Окольничий Фёдор Головин. От бояр сам Фёдор Шереметев. Так-то.

Услышав эти имена, Иван не сдержал язвительной усмешки.

– Вот ведь… Везде поспели. – Пояснил он, качая головой. – Всю смуту болтались с одной стороны на другую. Где выгода, и они туды. Головин в семичленной думе сидел и в то же время от Жыгмонта поместья брал. А Шереметев тот вовсе… Всем самозванцам в черёд служил, без разбора. Никого не пропустил. А нынче гля-ка, к царю послом ставлен. Чудеса.

– Ну, а как ты хотел, Вань? Они бояре, слышь, им так положено. – Уклонился Михайлов. – Но зато старши́м над ними ентот… Как, бишь, его, чёрта волосатого?

Михайлов поморщился и развернул один свитков, лежавших на столе.

– Князь Бахтеяр-Ростовский. Говорят, дескать, таков почёт ему за побег из пленного сиденья. Дескать, там намучился не в меру, а после так геройски вышел. Ты, Вань, про такое не слыхал?

Иван кивнул. В разбудораженной памяти тут же всплыло имя, что в своё время с восторгом повторяла вся Москва. В восьмом году некто служилый князь Владимир Иванович Бахтеяр-Ростовский был врасплох захвачен воровской ордой тушинского вора. И целых два года провёл в неволе, сидя на цепи у трона самозванца. И лишь когда царика убил его же стражник, пользуясь возникшей суматохой, Бахтеяр-Ростовский бежал и первым привёз осаждённой столице весть о смерти самозванца.

– Да, мыслю, натерпелся там немало. – Согласился Михайлов и тут же спохватился. – Ну, да всё это, слышь, не про наш ум дело. Нам с тобой, Иван Савич, кумекать надоть, как берендея в Кострому доставить.

– А чего тут думать? – Отозвался Иван, делая вид, что не уловил прозрачного намёка. – Сажайте в сани да везите.

Михайлов только криво усмехнулся:

– Так ведь не в том дело, как везти. Кому везти, вот где закавыка, слышь. – Захар Петрович сокрушался явно напоказ. – Коли не беда бы с Селезнёвым, так он бы и повёз, ту спору нет. А нынче кто?

Оба – Иван и Михайлов – не сговорившись, посмотрели на Богдашку. Тот как раз дохлебал бульон и, от старанья высунув язык, выуживал со дна чашки маленький кусочек мяса, который всё выскальзывал из пальцев и по жирной стенке скатывался вниз. Наконец, с пятой попытки Сусанчик справился с задачей, немедля, отправил добычу в рот и, довольный, улыбнулся. И глядя на него, Иван с Михайловым тяжко вздохнули.

– Ну? – Спросил голова с выразительно кислой миной. – И кого я пошлю?

– Не знаю. Не моя беда, Захар Петрович. – Иван смущённо отвернулся, чтобы не встречаться взглядом с головой. – Ты разбойный голова, тебе и думать. Нешто других в приказе нет? У тебя, вон, даже ночью в избе тесно.

– Да ты куда глядишь, ей-ей? – Михайлов раздражённо отмахнулся. – Енто ж писаря всё больше. Слышь, бумагу марать токмо да ключами звенеть. К другому непригодны. А кто мог бы, слышь, так те все на соборе нынче.

– Так собор же всё. – Встрепенулся Иван. – Коли выбрали царя, так вскорости распустят всех. Неделя, край десять дён и вернуться люди. А берендей покуда в яме посидит. Не молоко, чай, не прокиснет.

– Э, нет. Так быстро не выйдет. – С печалью признался Михайлов. – Собор то всё, оно верно. Да, слышь, недовольных много стало. Насколь правда не скажу, сам токмо слухи ведал. Но говорят, мол, с изначальства казаки даже ворёнка в цари хотели двинуть. Во как. Заруцкий, видать, спит и видит, как его байстрюк на трон садится.

Ворёнком прозвали трёхлетнего сына Марины Мнишек и тушинского вора. Хотя ещё до рождения мальчишки по стране гуляли слухи, будто истинный отец – казацкий атаман Иван Заруцкий.

– Ну, таково, ясно дело, никто слушать не желал. Дабы ворёнка да царём? Тьфу. – Продолжил Михайлов. – А как не вышло, так Заруцкий, слышь, на бунт Москву поднять чаял. Но и тут его поджали. Так нынче он с войском к Волге пошёл. И Маринка со своим исчадьем там же. Говорят, казаков к себе кличут. Слышь, хотят нову смуту учинить. Так что князь Пожарский стережётся. Говорят, ждать будет, покуль царь в Москву приедет. Токмо потом, слышь, разбойных служак отпустит. А до той поры ни-ни. Так что покуда у меня на весь уезд один губной староста остался.

Они снова посмотрели на Богдашку – покончив с трапезой, тот заметил на оконном пузыре проснувшуюся муху, и теперь с азартом гонял её пальцем вдоль деревянного оклада.

– Нет, Захар Петрович. В сём деле на меня расчёт не держи. – Спокойно возразил Иван. Он давно понял, куда клонит голова и теперь решил не ждать, когда тот скажет напрямую. – Я боле не служу, так что сие дело не моё.

– Не твоё, говоришь. – Осклабился Михайлов. – Но брать берендея ходил? Ходил. И сюды его ведь привёз. А коли так, выходит, твоё, слышишь.

Иван скрипнул зубами, не сдержавшись. Такого подвоха он не ждал.

– Андрюха помощи просил по дружбе. Вот и привёз.

– За то хвалю. Друзей выручать праведное дело. – Одобрил Михайлов. – Но нынче-то чего ж? Коли взялся за гуж, не говори, мол, не дюж. До конца тяни, слышишь.

– Так я и дотянул. – Возразил Иван, стараясь не давать воли раздражению. – Андрей чего просил? Берендея споймать да к тебе доставить. Я доставил. На том всё. В Кострому с ним ехать Андрей не просил.

– А коли я попрошу? – Наконец, прямо высказал Михайлов.

Но Иван лишь качнул головой и, сложив на груди руки, с усмешкой посмотрел на бывшее начальство.

– Андрюхе, стало быть, помог. А мне, слышь, не хочешь. – С укоризной констатировал Михайлов. – Али меня ты меньший срок знаешь? Али со мной ты меньше соли съел?

– Не ровняй, Захар Петрович. Тут другое дело, не ровняй. – Ответил Иван, в душе самого себя ругая за то, что принял игру головы и теперь вынужден извиняться. – Коли про поимку речь бы шла, так я бы тебе помог. А в Кострому с ним ехать, Селезнёву тоже отказал бы. Ну, какая Кострома, Захар Петрович? Нешто у меня своих забот нет?

Михайлов тут же встрепенулся:

– Так, может, уплатить тебе, слышь? В казне, конечно, денег – кот наплакал, но рупь серебром наскребу. Слышь, рупь. Не мало.

– Нет, Захар Петрович. Хоть горы золотые посули, не в том ведь дело. – С чувством выпалил Иван, положив ладонь на сердце. – Ну, не могу я нынче из Вязём. Пойми, не время для такого.

– Хм, понял я тебя, чего же. – С грустной улыбкой признался Михайлов. – Придётся всё же, слышь, Богдашку, отправлять. В одиночку.

Сусанчик вдруг икнул. Он, наконец, понял смысл разговора, который до сих пор шёл как бы о других. Богдашка шмыгнул носом, тяжело шумно сглотнул и, болезненно морщась, снова икнул, на этот раз гораздо громче и откуда-то из глубины нутра.

– Ну, коли надобно, так чего ж. И-иек. – Едва слышно промямлил Богдашка. – Служба, стало быть, такова. И-иек.

Иван посмотрел на Богдашку. Его мутный рассеянный взгляд блуждал по комнатушке, без задержки скользя от предмета к предмету. Но потом вдруг зацепился за Ивана и того окатило горячей волной стыда. Сусанчик, конечно, храбрился – он даже выпрямил спину и расправил плечи, стараясь убедить себя, что готов к такому поручению. Но влажные посоловелые глаза начисто выдавали всё, что творилось в душе парнишки – там царил лютый ужас.

Иван зажмурился, простонав, и перед мысленным взором возникла Наталья. Сидя на пристенной лавке, она ладошками снизу бережно держала круглый живот, а сама с тоской и тревогой смотрела в окно, на дорогу, что из открытых ворот выходила со двора, насквозь бежала через всю деревню и петляла вдаль по заснеженному полу.

– Нет, Захар Петрович. Не жалоби, не надо. Говорю же, не поеду. Не могу. – Иван сконфуженно вздохнул и опустил глаза в пол. – Добро твоё помню, службу тоже корить не в чем. Потому и пособил, чем в силах. А дале – всё. Домой спешить потребно. Опять же, Андрюхе лекаря везти. Так что, не серчай, Захар Петрович, но дале без меня. Едва конь отдохнёт, я тут же в обратный путь ветром.