Петр Дубенко – По дороге в страну вечного мрака (страница 6)

Успокоившись, он повернулся к берендею. В полутьме сарая под хищное клацанье зубов сверкнули два по-волчьи чёрных глаза, и Воргин тут же стал серьёзен. Противный холодок мурашками прошёлся по мокрой спине и отозвался мелкой дрожью где-то внизу живота. Но взгляд Иван всё же не отвёл, хотя отвернуться очень хотелось.

А в следующий миг появилось подкрепление – в сарай ворвалась Наталья с вилами наперевес. Она встала в распахнутых дверях и, тяжело дыша, осмотрелась. С животным ужасом в глазах мельком глянула на берендея средь разваленных поленьев; растерянно посмотрела на спавшего в санях Богдашку, и перевела удивлённый взгляд на Ивана. Тот облизнул сухие губы, грязной ладонью растёр по лицу пот и, устало вздохнув, пожал плечами:

– А ты говоришь. Вот как ему без меня ехать? Губной староста, так его растак. Он же сам сгинет, и нам бед принесёт. Так что собери ествы для двоих и через три дня жди.

Глава четвёртая

– Да уж, ну, Селезнёв… Некстати учудил. Слышь, некстати. – Глава звенигородской разбойной избы Зарах Петрович Михайлов почесал жёсткую щётку бороды и звонко цокнул языком. – И как вот нынче быть? А?

Отгоняя сон, он энергично повёл плечами и, облизнув короткие толстые пальцы, рывком выдернул из светца почти прогоревшую лучину. Потом выудил из стоявшей рядом кружки новую, и сунул её край в слабый затухавший огонёк. Когда красноватое пламя взвилось над почерневшей щепкой, Михайлов закрепил её в металлической развилке на стене и, снова повернулся к Ивану. Тот сидел у края стола, который занимал половину тесного закутка, где в общем приказном бараке звенигородского кремля располагалось письмоводство губных старост. Притиснувшись к печи, Иван приложил к горячим кирпичам ладони – окоченевшие пальцы уже не гнулись. Рядом, обжигаясь и кряхтя от наслаждения, Богдашка прямо через край жадно хлебал из большой миски куриный бульон.

Они приехали поздней ночью, едва не загнав в пути молодого жеребца. За двадцать с лишним вёрст Иван сделал лишь один привал. При этом всё время проверял взведённый курок пистолета и, даже отходя в сторонку по нужде, старался не терять из виду розвальни, где рядом с чародеем беспечно спал Богдашка.

– А в чём беда-то, Захар Петрович? – Насторожённо спросил Иван.

Он знал Михайлова давно и понимал, что голова не станет заводить подобный разговор просто так. Раз начал, будь уверен: к чему-то ведёт. Издалека, окольными путями, но точно ведёт.

– Да как же в чём, Иван Савич? – Михайлов сокрушённо вздохнул. – Его же, берендея вашего, нынче в Ипатьевский монастырь везти пристало.

– Куда?! – Переспросил Иван с искренним удивлением.

Ему не понравилось, что глава разбойной избы назвал берендея «вашим». Такой поворот добра не обещал.

– В Ипатьевский монастырь, вестимо. – Повторил Захар Петрович с таким запалом, что даже Богдашка на миг перестал хлебать бульон и с испугом посмотрел на главного начальника в уезде.

Но Михайлов в ответ улыбнулся и одобрительно кивнул: ешь, мол, не отвлекайся.

– Это который под Костромой что ли? – Спросил Иван.

– Он самый. – Раздражённо подтвердил голова.

Иван озадаченно присвистнул.

– Не ближний свет, однако. Сколь туды вёрст? Три сотни, небось?

– Четыре. Да ещё с лишком.

– И почто же в таку даль? – Не удержался Иван.

– Почто, почто. – Передразнил Михайлов. – Забрался в глухомань и сидишь там, не ведаешь, чего вкруг творится. А тут такое… В Саввушках игумен новый.

Саввушками называли монастырь, который два века назад на Сторожевой горе построил преподобный Савва – ученик и сподвижник самого Сергия Ра́донежского. Начавшись с небольшой деревянной церквушки за хлипким частоколом, обитель постепенно росла, ширилась, преображалась и с годами превратилась в каменную крепость, рядом с которой даже звенигородский кремль выглядел маленьким острогом.

– А это каким боком пристегнулось? – Иван нахмурился, пытаясь отыскать связь между новым настоятелем звенигородского монастыря и нуждой непременно везти берендея в Кострому.

– Хех, каким? – Невесело усмехнулся Михайлов. – Новый-то игумен не из наших. Он допрежь того как раз в Ипатьевском келарем был.

– Ну?

– Да не нукай ты. Слухай, лучше. У них там старец один живёт, божий одуванчик. Уж лет десять как преставиться должон, да, всё, слышь, никак. Так вот он, говорят, молитвой нечисть изгонять могёт. Было время, така слава про него гремела, господи помилуй. Чуть не со всей Руси к нему зачарованных везли. Правда, после, в смуту, подзабыли. Не до того стало, слышь. Да вот нынче снова вспомнили. Нужда пришла. Ты, кады в Москве служил, слыхал, кака там, в Костроме, замятня воровская вышла?

– Слыхал, как же. – Нехотя ответил Иван.

В те годы, когда он служил в разбойном приказе Москвы, осаждённой войском второго самозванца, историю с Ипатьевским монастырём не обсуждал только ленивый. Осенью восьмого года костромской воевода Вельяминов-Зернов учинил измену и со всей местной знатью присягнул тушинскому вору. Однако, вскоре к городу подошло ополчение, с бору по сосенке собранное в северных землях, и крамольники едва унесли из города ноги. И вряд ли им удалось бы спастись, но монахи открыли ворота, и остатки воров заперлись в обители, где кроме крепких каменных стен имелось ещё два десятка пушек.

Приступ с наскока не удался, и ополчение село в осаду. Но и тут оказалось всё не просто, ибо монастырских запасов могло хватить на пару лет сытой жизни, не меньше. В итоге, всё затянулось до мая, когда из Туруханского края прибыл большой стрелецкий полк. Они сделали подкоп, обрушили стену и мятежники почли за благо сдаться.

Правда, Вельяминов-Зернов и тут каким-то чудом ушёл из кольца осаждавших. Судачили, будто опять помогли монахи, показав мятежнику тайный подземный ход. Как бы там ни стало, а вскоре Зернов вернулся в тушинский лагерь под Москвой. После этого он ещё долго служил царику верой и правдой, а когда тот отдал-таки богу душу, Зернов сразу же переметнулся к польскому королю. Жыгмонт сделал его дьяком Ямского приказа и пожаловал десяток вотчин в костромском уезде.

Вернувшись в родные места победителем и господином, Зернов жестоко отплатил всем, кого счёл виновным в своём позорном бегстве. А ипатьевским монахам сделал щедрые подарки. Судя по всему, в благодарность за былую помощь. По столице даже ходил слух, что целых три года в монастыре на каждом молебне пели здравицу Сигизмунду – первому русскому королю. И восхваляли Вельяминова-Зернова, который в их краях отныне считался правой рукой нового государя.

– А коли слыхал, так понимать должон, что нынче монахи от ентого Зернова откреститься жаждут. Слышь, на что им нынче така память? Дабы каждый пальцем тыкал? Дескать, они с ляшским потачником в одной упряжке шли? Нет, им такое ни к чему.

– Так собор же, вроде, всех простил? – Недоверчиво вставил Иван.

В последний год он сторонился разговоров о больших делах, но самые громкие вести доходили даже до Вязём. И среди прочих были пересуды, мол, выборные люди, собравшись на собор в Москве, первым делом порешили, что забудут прошлые грехи. Кому бы кто ни служил в грозное запутанное время, и что бы ни творил в междоусобной войне – отныне всем прощалось всё. Иначе, если победители начнут сводить былые счёты, мир в русской земле не настанет ещё долго.

– Хех, эка ты хватил. Собор-то простил, оно конечно. А люди? Ведь оно как? Кто старое помянет, тому глаз вон, а кто забудет, тому что? То-то, слышь. Вот и люди, видно, не желают дел зерновских забывать. Горит под ним, видать, костромская землица. И потому все, кто прежде к нему жался, нынче в сторону – скок. Чернорясники туда же. Для того и старца вспомнили. Мыслят его славой память о Зернове перебить. А тут как раз оборотень ваш. Ентот бывший келарь как в Саввушки прибыл, как прознал про берендея, так сам покой потерял и меня извёл. Добудь ему зверя и всё тут. Вцепился, всё одно, что клещ в собаку – не выдрать. А как ему отказать? Вот скажи, Иван Савич, как?

Иван с пониманием кивнул. До смуты Саввинский монастырь владел ремесленной слободой, имел десяток хозяйственных подворий и деревушки с крепостными. Многое из этих богатств теперь, конечно, сгинуло в пожаре смуты. Но по-прежнему в звенигородской земле вряд ли хоть кто-то мог бы сравниться с обителью в части богатства, а значит, и власти. И уж, конечно, враждовать с игуменом никто тоже не хотел.

– Он уж цельный месяц плешь мне проедает. Я прежде-то отбивался. С трудом, но выходило всё же. А нынче, когда этак повернулось, уж и вовсе сладу с ним не стало. Слышь, чуть не за грудки́ меня хватать начал.

Михайлов замолчал, нервно покусывая губы.

– А как повернулось-то? – Осторожно спросил Иван.

Михайлов бросил на него косой хмурый взгляд и, тяжело вздохнув, поднялся. Подойдя к столу, протиснулся между ним и пристенной полкой, где, словно по невидимой разметке ровным рядком лежали три писцовые книги, несколько папок, перевязанных широкой тесьмой, и пухлая стопка отдельных листов. Захар Петрович с кряхтением присел на большой окованный сундук, что служил хранилищем архива и одновременно креслом. Отодвинув на край чернильницу, Михайлов подтянул к себе резную шкатулку и выудил из под ворота рубахи цепочку с маленьким ключом. Нарочито неспешно открыв нутряной замок, он откинул крышку и достал маленькую грамоту с вислой сургучной печатью.