Петр Дубенко – По дороге в страну вечного мрака (страница 8)

Порывисто сложив ладони, Михайлов хрустнул всеми пальцами разом. Под бородой ожесточённо заиграли желваки.

– Ой, да и хрен с тобой, слышь. – Зло отчеканил он. – Тоже мне, неподменный сыскался.

– Ну, будет, не серчай. – Виновато попросил Иван. – В чём другом помог бы, но тут…

Не дослушав, голова вдруг изменился: лицо просветлело, вздутые шишки на скулах сперва перестали ходить вверх-вниз, потом и вовсе спали; со лба исчезла грозная морщина и тонкие губы расплылись в улыбке.

– Помог бы? Ну что ж, глянем, правду ли толкуешь. – Михайлов открыл шкатулку и, достав всё ту же грамоту с вислой печатью, потряс ею в воздухе. – Вот, грамота соборная, слышь. Из Москвы велено помножить, да по станам развести. Дабы знали люди, есть у них отныне царь. Вот возьмёшь себе десяток списков. Я то, слышь, думал, Богдашку послать. Но, видишь, чего вышло. Так что давай уж, выручай, коль груздем назвался. Али тоже наотрез?

Иван задумался. Само по себе дело обещало быть не сложным, но затяжным. Станы южной стороны отстояли друг от друга на десяток вёрст, а где и больше. Да всё по весенним путям, что днём под солнцем раскисают в кашу, а ночью превращаются в каток. Так что, взявшись за такое поручение, он откладывал возвращение дня на три, не меньше. И всё же отказать Михайлову теперь, после таких споров, он тоже не мог.

– Долго ждать-то? – Спросил Иван упавшим голосом.

– До полудня, мыслю. Раньше вряд ли выйдет.

Иван вспомнил жеребца. Как на последней версте тот едва волочил ноги и натужно хрипел, плюясь пеной. После такого тут же гнать его в обратный путь, означало просто-напросто угробить животину. А заодно и самому застрять на пустой безлюдной дороге. Так что как бы не рвалась его душа прочь из города к Вязёмам, а придётся всё же дать коню отдых. Да и лекарь вряд ли сыщется быстро – они народ не простой, цену себе знают и не всякий согласится ехать в глухомань. А ещё предстоял визит на рынок – Наталья второпях наговорила длинный список городских покупок. Словом, его ждало столько дел, что дай бог управиться к вечерне.

– Ладно, до полудня обожду. – Обречённо сообщил Иван и вышел, не прощаясь.

Глава пятая

После разговора с головой время тянулось для Ивана, словно разогретая солнцем смола, что срываясь с еловой ветки, не падает камнем вниз, а повисает вязкой нитью и с каждым мигом вроде бы становиться ближе к земле, но всё же никак её не коснётся.

Ночевал он прямо в приказных палатах, в тесном заку́те с дощатым настилом вдоль стен. Расстелив на нём зипун, Иван подложил под голову свёрнутую шапку и закрыл глаза, но так и не уснул. Едва он начинал дремать, как в комнатушку тут же заходили Федька Молот и Минька Самоплёт. Они бесшумно скользили по дощатому полу, занимали нары у другой стены и смотрели на Ивана. Молот при этом щурил один глаз – его заливала кровь, что сочилась из под кудрей, где скрывалась рана от удара шестопёра. А Минька, несказанно суровый без привычной озорной улыбки, почёсывал плечо, где из под ключицы торчала ручка тесака. Они молчали, не сводя с Ивана живых блестящих глаз. А когда тот, не вытерпев, кричал: почто явились, оба только грустно улыбались и качали головой.

В этом месте Иван просыпался весь в поту, и, сев на полатях, долго смотрел в окошко. Взгляд бесцельно скользил по детинцу, где даже ночью суетился народ; взбирался на бревенчатые башни, пиковидные крыши которых облепили сонные грачи; потом падал вниз, за крепостную стену, где в заснеженной дали расплывчато чернели пятна деревень, а за ними виднелся ледяной изгиб Москвы-реки и подползавшей к нему тонкой серебряной нити ручья Халява. У его истока на Чигасовой горе три года назад погиб Минька Самоплёт. Погиб, потому что поехал с Иваном, когда тот отправился искать правду – самовольно и наперекор всем доводам рассудка. Тогда Минька тоже вполне мог послать его куда подальше и продолжить ради откупа ловить тартыг. Имел на то полное право. Точно так же, как Федька Молот мог бы не красться за Иваном по ночной Москве, где в засаде притаились Живодёр с троицей подручных. И тогда оба они – Минька и Молот – остались бы живы. А вот он, Иван Воргин, нынче кормил бы червей.

Похожий выбор сейчас стоял перед Иваном. Ведь отпустить Богдашку одного, значило, обречь его на смерть. На пустой безлюдной дороге глупый мальчишка станет лёгкой добычей берендея – как ещё слепой мышонок для матёрого кота. И как ни старался Иван гнать эти думы прочь, едва он закрывал глаза, тут же появлялись Молот с Минькой. Так что утром, едва в окошко просочился розоватый свет зари, Иван уже с нетерпением ждал, когда в приказы явится Михайлов, чтобы сказать ему одно лишь только слово: еду.

Но тут, стремясь скоротать время, Иван решил поесть и, открыв дорожный мешок, первым делом увидел ваглодку. Запечённая птичка на длинной оструганной палке лежала поверх собранных припасов как напоминание о Наталье и обещании вернуться, не позднее завтрашнего дня. Иван запахнул мешок и с такой силой потянул шнур на горловине, что чуть не порезал пальцы.

– Ну, что вам легче что ли станет, коли я сдохну? – В сердцах выкрикнул он, словно Минька с Молотом могли его услышать.

Обругав себя последними словами, он решил, что впредь будет думать только о делах, и едва солнце золотистым серпом прорезало заснеженную даль, покинул приказной барак.

Сначала он договорился с лекарем для Селезнёва. Правда, чтобы тот согласился уже сегодня отправиться в далёкую деревню, пришлось сулить ему такую плату, что на неё Иван мог бы нанять десяток травниц из Вязём, чтобы те неделю варили целебные зелья, не отходя от котла.

Рынок встретил Ивана непривычной тишиной. Последний раз он приезжал в Звенигород семь лет назад, ещё до того, как по их местам прошлась воровская свора Гришки Отрепьева. И в памяти городской базар сохранился шумной и пёстрой толпой, бурлившей в тесных рядах, где ломились прилавки. Теперь же редкие гости уныло бродили вдоль почти пустых развалов с подержанным товаром, а, постояв у лотков с новыми вещами, чаще всего, тяжело вздохнув, отправлялись дальше. Половина лавок оказались заколочены крест-накрест, и даже у открытых дверей не шумели больше зазывалы, а на месте выносных лотков с товаром для пробы, сидели шеренги нищих, подаяльные миски которых сплошь пустовали.

Спорить с продавцами Иван не любил, но вес кошелька не позволял ему быть слишком щедрым. Так что пришлось сделать три круга, чтобы лишь наполовину выполнить наказ Натальи. Но зато он смог выгадать три алтына и на них в ювелирном ряду присмотрел пару одинцов – серьги в виде небольшого колечка с серебряным прутком, затейливо свитым в крючок. Конечно, украшение было простым, небогатым, но Иван не хотел возвращаться пусторуким и точно знал, что обрадует Наталью даже медным колечком.

Едва церковный колокол отбил полдень, Иван поспешил к детинцу. В приказных палатах его уже поджидал Михайлов, и это сразу не понравилось Ивану. Захар Петрович светился, как надраенный пятак в лучах солнца, и восседал на деревянном сундуке, словно князь на троне из слоновой кости. Рядом на короткой низенькой скамье пристроился Богдашка – он увлечённо слушал рассказ головы, но когда вошёл Иван вдруг смущённо потупился и покраснел. Гадая о причинах столь резкой перемены, Иван с удивлением заметил берендея. Тот сидел у печи в чистой холщовой рубахе явно с чужого плеча и с непокрытой головой, отчего длинные спутанные пряди безжизненной паклей свисали на плечи. Под себя поджав босые ноги, он держал в скованных руках большой кус мяса и жадно жевал, по-волчьи щёлкая зубами.

Увидев его без грязной войлочной шапки, трёх слоёв звериных шкур и тряпочных обмоток по колено, Иван даже усомнился: а тот ли самый это зверь, что встретился ему в заснеженной землянке посреди глухого леса. Мало того, что на ногах не оказалось копыт или длиннющих загнутых когтей, так ещё не обнаружились клыки, а их Иван – в этом он мог бы поклясться – отчётливо видел той памятной ночью. К тому же колдун как будто стал гораздо меньше ростом, а в плечах усох чуть ли не вдвое, так что даже такая предосторожность, как скованные руки, теперь уже казалась лишней.

– А, Иван Савич! – Обрадовался Михайлов. – Ну, проходи, проходи, что ж ты встал?

– Да я это… – Нерешительно начал Иван, переступая порог. – Мне бы грамоты взять да сразу того.

– Грамоты? Ну, да, грамоты готовы. – Подтвердил Михайлов, указав на стол, где лежал десяток свитков. – Да токмо, слышь, давай, сперва об деле потолкуем.

– Ой, не надо, а, Захар Петрович. Я же… – Хотел, было, возразить Иван, но Михайлов остановил его властным жестом.

– Да ты не спеши отказ давать, слышь, послухай сперва. Ты ведь вчерась толковал, мол, боишься… – Иван поморщился, сообразив, что речь снова пойдёт о поездке, но голова растолковал это на свой лад и поспешил оговориться. – Ну, хорошо, хорошо, не боишься. Опаску держишь. Мол, неможно в одиночку колдуна везти. Сбежит, мол, али ещё чего похлеще натворит. Верно? Ну, так вот, тут, слышь, на наше счастье для тебя попутчики сыскались.

Иван обречённо вздохнул, понимая, что всё же придётся слушать бывшее начальство. Но в душе заранее дал себе слово не соглашаться, как бы не пытался убедить его Михайлов.