Петр Дубенко – По дороге в страну вечного мрака (страница 2)

– Так что ехать за ним пристало. И нынче же, без промедления. – Закончил Селезнёв, выжидающе глядя на Ивана.

Тот пожал плечами.

– Ну, коли надо, так езжай. Ко мне ты с этим пошто?

В это время Наталья поднесла две кружки с подогретым мёдом. Довольный Андрей принял одну из них и тут же, обжигаясь, сделал большой глоток.

– Эх, благодарствую, Наталь Кирилна. – Он вытер рукавом усы и повернулся к Богдашке, который не спешил пить, а, сложив трубочкой губы, шумно дул в посуду. – А мы гостинцы-то забыли, а? Не поленись, Богдашка, сбегай к саням. Там под соломой свёрток. Ну?

Парнишка скорчил недовольную гримасу, но возражать не стал. Отставил кружку, кряхтя, поднялся и направился к двери. И едва он скрылся в сенях, Андрей саркастично ухмыльнулся.

– Хех, езжай. С кем? Вот с ним что ли? На такое дело?

Продолжать Андрей не стал, только махнул рукой со вздохом. Иван тоже промолчал. В звенигородском приказе каждый знал, что Богдан Сусанин стал губным старостой Вязём только потому, что так сошлись звёзды. При Воргине он был приставом на кормовом окладе, то есть за службу получал не серебро, а зерно, яйца и мясо. Но даже столь скромное место Богдашка получил не по заслугам, а за умение открыть любой замок. Навесной, нутряной, накладной, с одним язычком, плоской или круглой скважиной – не важно. А Ивану в наследство от прежних служак досталась пара кандалов: четыре стальных браслета, между собой соединённых тяжёлой ржавой цепью с огромной замычкой в середине. Ключ от неё потерялся так давно, что уже никто не помнил, был ли он когда-то. Так что каждый раз, едва возникала нужда кого-то заковать, начиналась истинная мука. И только Богдашка мог без труда, всего одним движением ржавой железяки, подчинить непослушный механизм. Он и сам не понимал, как это получалось – делал по наитию, и только.

Со временем оказалось, что Богдашке по силам справиться с любым рукотворным запором. Сусанин тут же стал нужен всем старостам уезда, а коль скоро услуги отмыкальщика со стороны стоили немало, Ивану и пришлось взять парнишку на службу. Хотя с таким помощником ему только прибавилось забот.

А когда Иван решил оставить службу, доброй замены ему не нашлось. За шесть лет смуты служилый народ поизвёлся, а вот лихой люд, напротив, вырос числом, сбился в шайки и перестал бояться не то, что бога, даже чёрта. Так что сыскать охотников не помогал даже оклад в семь рублей на год. Но свято место пусто быть не может. И потому глава разбойного приказа решил, что пока Вязёмский стан возьмёт под охрану бывший пристав. Само собой, на время – пока не найдётся кто-нибудь получше. Но с тех пор прошёл почти год, а Богдан Сусанин так и служил покольным7 старостой Вязём. Правда, это не помогло ему избавиться от прежних прозвищ – за юный возраст односельчане звали его Богдашкой, не иначе, а особенно бойкие девки за писаную красоту и вечно розовые щёчки сократили фамилию парня в нежное Сусанчик.

– И своих целовальников8 нет. – С горечью добавил Андрей. – Слыхал, небось? Всех на Москву сгребли, собор стеречь.

– Слыхал. – С неохотой подтвердил Иван.

Едва Москву очистили от ляхов и на окраинах покончили с последним самозванцем, в столицу стали созывать людей на земский собор – выбирать государя. Однако, с таким поворотом были согласны не все, и князь Пожарский, дабы на корню пресечь возможную крамолу, повелел выборным из подмосковных станов не только явиться самим, но и привезти с собой служилых по разбойной части, дабы те помогли держать город в строгости и порядке. Всех губных старост, конечно, трогать не стали, дабы вовсе не оставить без пригляда глухомань. Но из дюжины звенигородских служак в уезде остались двое – Андрей Селезнёв и Богдашка Сусанчик.

– Вот и выходит, Вань, акромя тебя не с кем. – Подытожил Селезнёв как раз в тот миг, когда в дом вернулся Богдашка.

– Нет там ни шиша. – Сообщил он, надув губы. – Три раза́ обшарил всё. Пусто.

– Фух, ты. Чего ж я, нешто вовсе не взял? Выходит, дома позабыл. – Андрей хлопнул себя по лбу. – Не голова стала, а котелок пустой.

Подождав, пока Богдашка сядет рядом, Андрей вручил ему кружку с остывшим мёдом и, как бы извиняясь за пустое беспокойство, дружески потрепал за плечо. А потом тут же повернулся к Ивану:

– Ну, чего скажешь?

– Так я чего? – Раздражённо переспросил Иван. – Я уж год в приказе служу.

– Так ведь и я тебя прошу не в службу. В дружбу.

Это был сильный довод. Да, дела разбойного приказа Ивана больше не касались. Но Вязёмы не Москва, здесь жизнь утроена иначе и люди держались не писанных на бумаге сводов, а древних устных правил, в наследство полученных от давно уже забытых предков. Их никто не читал, не держал в руках и даже никогда не видел, но все свято соблюдали. Ибо иначе в русской глубинке просто не выжить.

И всё же, Иван колебался. С одной стороны, он должен был помочь Андрюхе. Но для этого пришлось бы оставить Наталью. Она так долго ждала этот день, так готовилась встречать любимый праздник. И вот как теперь объяснить, почему она снова будет праздновать одна? А ведь хуже всего, что Наталья не станет возражать, плакать и уж тем паче упрекать. Просто тяжело вздохнёт, пожмёт плечами и уйдёт в бабий закут. Но её смиренное молчание для Ивана было самым тяжким наказанием. Оно било в сотни раз больней, чем слёзный скандал или яростный припадок.

Да и самому Ивану, если честно, надоело. Сколько можно? Злоключений, что испытал Иван за два десятка лет службы в разбойном приказе, другим хватило бы на десять жизней, а схватки, коим он давно утратил счёт, не оставили на нём живого места. После двух переломов в один год при сырой погоде запястье левой руки ломило нестерпимо, а пальцы немели и гнулись с великим трудом. В одном бедре застряла дюжина дробин, другое – поперёк рассёк удар ножа. Ржавый штырь пропорол правый бок и только чудом не задел кишки, а свинцовая пуля оставила дыру меж пятым и шестым ребром. В свирепой битве с шайкой лесных татей он потерял три коренных зуба, а правый глаз с тех пор видел как через туман. Тогда он смог увернуться от шестопёра, но его шипы оставили глубокий шрам от уха до ключицы, и с тех пор любое резкое движение шеей отзывалось острой болью в голове. Так что теперь он хотел лишь одного – покоя, тихой жизни рядом с Натальей и вдали от шишей, разбойников и татей.

– А чего вдруг взяли, будто береденей? – Иван попытался пройти меж двух огней. – Может, шатун просто? Ведь случалось прежде.

– Может, и так. – Нехотя согласился Андрей. – Но Михайлову нешто растолкуешь? Слушать не желает. Заладил, как ужаленный, ей-ей. Имать, мол, зверя и дело с концом. А поперёк слово скажешь, так ярится, ажно слюни во все стороны летят.

– А чего тут толковать? – Искренне удивился Иван. – Будь он беренедей, так сразу пакостить бы начал. Чего ж он три года безобидно сидел и токмо нынче в разнос пошёл?

– Ох, и умён ты, Вань. – Саркастично усмехнулся Селезнёв. – Вот токмо дальше носа ни хрена не видишь.

Андрей снова взял кружку, сделал несколько глотков и медленно вытер усы рукавом. Иван его не торопил, терпеливо ждал, вращая между пальцев засапожный нож.

– Ты об другом подумай. – Наконец, Андрей вернулся к делу. – Положим, он, и вправду, не берендей. Просто знахарь. А все беды от лесного зверя. Чего тады? Тады облава нужна. Верно? А раз так, то соберут в приказах людей, кого смогут, да всё вокруг мелкой гребёнкой чесать станут. И вот как мыслишь, что они там сыщут? М?

Клинок замер в руке на половине оборота; Иван сощурил один глаз, над другим бровь медленно поползла вверх. После долгого молчания он едва слышно ругнулся. Намёк Андрея был прозрачен, словно родниковая вода.

За шесть кровавых лет звенигородский уезд обезлюдел – от сотни деревень осталось только два десятка, да и в них половина дворов пустовала. И пока нивы брошенных посёлков снова зарастали лесом, там, где чудом сохранилась жизнь, людям не хватало земли. Свободных полей, конечно, было много: сей – не хочу. Но каждая распаханная четь общине обходилась в рубль разных податей и сборов. Даже в хороший хлебородный год налог съедал половину урожая, а уж если непогода на корню губила все посевы, то зимой в закромах гулял ветер.

Вот и стал обедневший крестьянин пахать ничейные делянки. Приезжал весной на брошенное поле, очищал его, засевал и уезжал восвояси, чтобы вернуться осенью для жатвы. Да, без должного ухода земля родила плохо – с таких наделов едва собирали треть от того, что могли бы. Но утаённый налог окупал это с лихвой.

Конечно, по закону это было воровство – страдала государева казна. И разбойному приказу надлежало пресекать такие злодеяния. Но губные старосты жили бок о бок с общиной и потому не замечали её наезжих пашен. За умеренную плату, это уж само собой. Но смерды быстро смекнули, что лучше иметь дело с местным стражем порядка, чем связаться с мытарем и через то лишиться большей части урожая. Такой негласный договор был выгоден всем, так что никто не роптал. Но вот теперь явление загадочного зверя ставило всё под угрозу.

– Сколь наезжих пашен у твоих вязёмцев? – Напрямую спросил Андрей.

– Три.

– А у моих четыре. – Честно признался Селезнёв. – И коли их найдут… И мою голову с плеч, и пахарям несладко станет. А раз так, то берендей он, али простой знахарь, мне без интереса. Отвезу в приказ и ладно. А дале не мои заботы. На что он Михайлову дался, ума не приложу. Но коль так нужон, что аж невмоготу, вот и пусть ему. А мне… Мне главно дело, чтоб от пашен отвести. Ну, как, Вань, пособишь? Боле тянуть нельзя. Не то уйдёт, паскуда. Проведает как ни то и поминай, как звали. А тады уж на́верно не миновать облавы.