Петр Черкасов – Правители Франции. XIX век (страница 38)

Военные неудачи ввергли императора Наполеона в депрессию, усугубленную обострением давних физических недугов. Он распорядился разделить войска на две армии. Первая, расположившаяся к востоку от города Шалон-сюр-Марн (отсюда ее название — Шалонская), была поставлена под командование маршала Мак-Магона. Сам Наполеон находился здесь же. Командование второй, Рейнской армией, рассредоточенной между Саарбрюккеном и Страсбургом, 12 августа было доверено маршалу Ф. А. Базену, ветерану Крымской и Итальянской кампаний.

В результате двух сражений (16 и 18 августа) Рейнская армия Базена вынуждена была отступить в Мец, где была блокирована 160-тысячной прусской группировкой. 120-тысячная Шалонская армия Мак-Магона по приказу императора также двинулась на Мец, но по какой-то причине Наполеон избрал не прямой, а окольный путь — через Седан, а у Мак-Магона не хватило решимости указать императору на ошибку. Пока Мак-Магон, теряя время, совершал обходной маневр, прусское командование двинуло войска наперерез французам и окружило их в районе Седана.

1 сентября пруссаки начали штурм Седанской крепости. 540 орудий вели непрерывный обстрел, нанося защитникам Седана тяжелые потери. В самом начале обстрела Мак-Магон получил тяжелое ранение и сначала передал командование дивизионному генералу Огюсту-Александру Дюкро, а затем — дивизионному генералу Эмманюэлю Феликсу де Вимпфену.

Осознав бессмысленность дальнейшего сопротивления, Наполеон III распорядился на полуразрушенной крепостной стене вы- L весить белый флаг. Однако потребовалось еще несколько часов, М прежде чем его приказ был исполнен, поскольку генералы и старшие офицеры отказывались смириться с очевидным поражением.

Сомнительная честь подписания 2 сентября соглашения о капитуляции выпала генералу де Вимпфену, за что впоследствии именно он будет обвинен в катастрофе под Седаном. Маршал Мак-Магон, как, впрочем, и сам Наполеон III, уклонились от участия в этом унизительном акте.

Император Наполеон, маршал Мак-Магон, другие генералы, как и более ста тысяч французских солдат и офицеров, оказались в плену[48].

Известие о Седанской катастрофе, полученное в Париже вечером 3 сентября, стало сигналом к самой бескровной в истории Франции революции 4 сентября, в один день покончившей с бонапартистским режимом Второй империи. С трибуны Законодательного корпуса один из лидеров республиканцев Леон Гамбетта в тот день провозгласил: «Луи-Наполеон Бонапарт и его династия навсегда прекратили править во Франции». В Париже было сформировано Временное правительство («правительство Национальной обороны») во главе с переметнувшимся к республиканцам генералом Луи-Жюлем Трошю, военным губернатором Парижа, считавшимся до того бонапартистом. «Революция совершилась», — констатировал наблюдавший за событиями в столице Франции российский поверенный в делах Григорий Николаевич Окунев.

Что касается маршала Мак-Магона, то он почти полгода провел в плену, откуда был освобожден в марте 1871 года по просьбе Адольфа Тьера, которому он понадобился для подавления (народного восстания, охватившего Париж 18 марта 1871 года, сразу после того, как немцы оставили столицу Франции.

Тьер и стоявшие за ним консервативные круги искали решительного военного руководителя, способного восстановить порядок в столице, который мог бы очистить ее от «преступной» Коммуны, бросившей вызов правительству, укрывшемуся в Версале под защитой немецких штыков. Таким руководителем версальцам представлялся маршал Мак-Магон, которому уже простили поражение под Седаном.

Весна 1871 года стала последним этапом в военной биографии Мак-Магона. Впрочем, его миссия имела не столько военный, сколько карательный характер. Впервые старому вояке пришлось убивать соотечественников.

Полтора месяца ушло на формирование так называемой Версальской армии, половину которой составили вчерашние французские военнопленные (более 60 тысяч человек), предоставленные немцами в распоряжение правительства Тьера. Остальных набрали по всей территории Франции. К двадцатым числам мая 1871 года в Версальской армии под командованием Мак-Магона было уже 130 тысяч человек. Немцы, продолжавшие контролировать северные предместья французской столицы, согласились пропустить армию Мак-Магона к городским окраинам и позволили ей взять Париж в плотное кольцо окружения.

21 мая началась карательная операция по «зачистке», как бы сейчас сказали, столицы Франции. Кровопролитные, предельно ожесточенные уличные бои, с применением артиллерии продолжалась семь дней (21–28 мая 1871 года). В истории Франции эти семь дней получили название «Кровавая неделя» (Semaine sanglante). Последним оплотом коммунаров стало кладбище Пер-Лашез, у стены которого версальцами были проведены показательные расстрелы. Общее число казненных защитников Коммуны, по уточненным данным, составляло около 1500 человек[49]. Потери армии Мак-Магона составили до 1000 человек убитыми и 6500 ранеными.

После подавления Коммуны Мак-Магон превратился во влиятельную политическую фигуру, став живым воплощением «партии порядка». С ним считались, перед ним заискивали, искали его расположения, хотя 63-летний маршал и не занял высокого поста в формировавшейся новой политической системе. Главную роль в ней играл старый либерал-орлеанист Адольф Тьер, занимавший ключевые министерские посты еще при Июльской монархии.

Но постепенно и у монархистов, и у республиканцев нарастало недовольство Тьером, который пытался лавировать между разными партиями и в конце концов потерял многих своих сторонников. Монархическое большинство Национального собрания стало добиваться смещения Тьера с поста главы государства, что ему и удалось осуществить 24 мая 1873 года.

Новым президентом республики был избран маршал Мак-Магон, который представлялся компромиссной фигурой для всех трех монархических течений, существовавших тогда во Франции. Республиканцы, обоснованно подозревавшие Мак-Магона в неприятии демократии, оказались тогда бессильны помешать его избранию.

Интересна характеристика Мак-Магона, данная ему Ф. М. Достоевским:

«Маршал Мак-Магон, «старый маршал», «честный маршал», «храбрый маршал», «честный старый солдат» и т. д. и т. д., — писал Достоевский 17 сентября 1873 года, — до самого 24 мая сего года был, конечно, всем известным в Европе лицом, но только с одной, весьма ограниченной стороны. Он служил, он дрался, он отличился, и когда надо было, об нем всегда объявляли в газетах, но ровно столько же, сколько и о других отличившихся маршалах. Даже и менее, чем о других... И вот вдруг столь много и столь обыкновенно известный маршал Мак-Магон с 24 мая, то есть с выбором его в президенты Французской республики на место Тьера, становится необыкновенно (курсив Достоевского. — П. Ч.) известным, громадно, колоссально известным. Известность эта продолжается уже почти четыре месяца. И вот во все это время, с самого первого до самого последнего сегодняшнего дня, все газеты всего мира, а французские по преимуществу, взапуски принялись называть маршала всеми теми прозвищами, которые мы выписали несколько строк выше: «старый маршал», «честный маршал», «храбрый маршал», «честный старый солдат» и проч. Всего более упирали на два слова: «честный и храбрый», и всего чаще повторяли их. Ничего бы, кажется, не могло быть лестнее для старого, храброго солдата; а между тем в том-то и дело, что наверно вышло наоборот. Тут всегда являлось как бы какое-то коварство, — самое, впрочем, невольное, почти нечаянное и неизбежное, — а между тем точно все сговорились. Именно: все эти прекрасные эпитеты — «честный, храбрый и т. д. — появлялись как бы для того только, чтоб избежать слова «умный»... Ни разу не было сказано «наш умный маршал, наш дальновидный маршал». И всегда это говорилось, как нарочно, с самою искреннею, то есть с самою обидною, наивностью, а стало быть, и — ясностию. Именно, когда хвалили других за политический ум, за дальновидность или разбирали путаницу предстоящих труднейших событий, всегда тут-то как раз: «честный маршал», «храбрый, честный солдат», «на него будет можно понадеяться». Работать-то, конечно, будет не он, а мы (да и не его ума это дело), но храбрый солдат нам не изменит, честный солдат нас сбережет, мы у него как у Христа за пазухой, ну а когда придет время, мы у него сбереженное-то и отберем, а ему откланяемся, и он будет этому очень рад, потому что это «храбрый маршал», «честный маршал», «честный, храбрый старый солдат»!

Одним словом, — резюмировал свою мысль Достоевский, — мы твердо уверены, что, как бы ни был маршал Мак-Магон храбр и честен, тем не менее ничего нет противнее для него в настоящее мгновение, как эти эпитеты «храбрый да честный». Тут немного надо знания психологии и вообще человека и особенно храброго и честного солдата, чтоб согласиться с этим.

Мы опять и откровенно повторяем, что считаем этот проявившийся с 24 мая факт (избрание Мак-Магона. — П. Ч.) чрезмерно важным, но не замеченным доселе политическим обстоятельством и что, уже конечно, он повлияет даже на важнейшие дела Европы, может быть, в самом ближайшем будущем. Ибо что, например, было бы теперь всего приятнее честному и храброму маршалу? Уж без сомнения, всего приятнее было бы вдруг и неожиданно доказать всей Европе и особенно Франции, что он не только старый и честный, но вместе с тем и довольно-таки умный маршал».