Петер Хакс – Ранние пьесы (страница 12)

Да, я хочу кое-что возразить. Пытается надеть мантию. Не может с ней справиться. Может быть, мои возражения покажутся сумбурными и неуклюжими. Ибо мой мозг тревожат тяжелые мысли, или, во всяком случае, такие, которые кажутся мне тяжелыми. Дон Ронко Патильяс и прочие господа говорили о вещах, о которых я никогда не думал, и вводили в науку доводы, которых я никогда там не искал. Мне самому удивительно, но я вижу эти вещи и понимаю эти доводы. Я думаю, что они действительно относятся к науке, и считаю, что мое противоположное мнение было бы поспешным. Сбрасывает на землю мантию, так и не сумев ее надеть. Для всех времен справедливо, что математическая истина не может подвергаться сомнению. И все же сегодня я увидел на двух примерах, что математика и открытие истины – это не просто разные слова для обозначения одной и той же вещи, как я считал до сих пор. Есть, оказывается, много способов прийти к верным заключениям и много видов математики. Существуют знания, которые не следуют из математики, и существует математика, которая не ведет к знаниям. Мой друг Мартин Алонсо Пинсон, которого я так несправедливо оскорбил, при полном математическом невежестве действовал совершенно правильно, а доктор Феррер со всей его математикой – ложно. И в этом мне необходимо разобраться. Похоже, что наука открывает свет лишь тому, кто стремится к свету. Математика нуждается в моральной опоре, которую я бы назвал волей к действительности. Или волей к познанию мира. Разглядывает Феррера. Дело в том, что математика как таковая не имеет власти над людьми. Указывает на ворота, куда ушел Пинсон, и продолжает. С другой стороны, перед нами постижение истины, вытекающее просто из верного отношения к предмету. Такие люди могут быть неправы, но это правильные люди. Я бы описал их так. Если я стою наискосок от дома, я вижу кривое строение с острыми углами, все именно так и есть, как я это вижу. Только размышляя, я начинаю видеть дом как куб с прямоугольными стенами. Но если человек стоит прямо перед домом, он не будет размышлять – и все же не может ошибиться. На одном месте человек умен, на другом – глуп. Я не знаю, в каком месте находятся ленные владения дона Ронко. Отсюда со всей очевидностью следует, что ни ум, ни образование человека не являются доказательствами правильности его мнения. Образование – всего лишь мастерок, с помощью которого можно возводить дома, а можно- стены вокруг ленных владений дона Ронко. Ученость уступчива, а сообразительность – всего лишь расторопная служанка.

ФЕРРЕР

О!

МАЛЬДОНАДО

Какая отчаянная дерзость!

КОЛУМБ

Теперь мне уже не так мучителен упрек в том, что я не справился со своей задачей, что наука меня отвергла. Да, я заранее согласился подчиниться суду ученых. Но только по одной причине: я их не знал. Удивление среди слушателей.

Каждый раз, когда эти господа давали мне понять, что я всего лишь неуклюжий иностранец, я вспоминал об одном обстоятельстве, о котором я обычно легко забываю, – о том, что мой отец был ткачом. А ткач – это такой человек, который лучшие годы жизни тратит на то, чтобы чесать шерсть, мыть шерсть, сучить шерсть, проверять сукно на прочность. Такой человек, мельком взглянув на сюртук, сразу увидит, пошла ли на него шерсть с лопатки, или всего лишь с хвоста или ног. Такой человек умеет различать короткие и длинные нити, или мериносовые – они хоть и короткие, но благородного качества.

ЭРНАНДО

Ах, ах! Ткач!

КОЛУМБ

И вот, стремясь сейчас расчесать нити моих мыслей, я многое себе уяснил. Мне ясно, откуда явилось почтение к испанским университетам. Я их не знал. Мне ясно, почему я оказался намного умнее, чем все эти люди. Мой отец учил меня, что честность ничего не стоит без смелости, а смелость ничего не стоит без честности. Он посеял в моей душе мощное чувство нового, и оно вызывается не высокомерием, но необходимостью. Он внушил мне бесконечное доверие к разуму, а под разумом я понимаю то, о чем говорил недавно. Это математика, соединенная с волей к постижению мира. Я понял из речи дона Ронко, что он не любит разума. Но я говорю: то, что разумно, достойно любви. Изабелла зевает. Вся свита тоже зевает. Дон Ронко поставил вопрос, должна ли земля быть круглой? Мое мнение: она должна быть круглой. Изабелла зевает. Вся свита тоже зевает. Ваше величество, я прошу вашего соизволения на смелое и справедливое дело. Будьте же хотя бы проницательной.

ЭРНАНДО

Отклонена. Ваша просьба уже отклонена.

ПАТИЛЬЯС

В самом деле. Отклонена. Прошу зачитать отзыв, господа.

ЭРНАНДО наконец-то разворачивает свой свиток для всеобщего обозрения

«Отзыв о Христофоре Колумбе из Генуи, данный тремя докторами университета в Саламанке. Февраль тысяча четыреста девяносто второго года. Христофор Колумб был испытан и выслушан. Он представил комиссии множество предположений под видом мудрости. Именем мудрости комиссия заявляет: Христофор Колумб пришел в противоречие со всей существовавшей до сих пор ученостью, поэтому он не мудр. Колумб в дурном настроении уходит. Спустя некоторое время слушатели, потеряв всякий интерес, покидают трибуну. Христофор Колумб собирается и впредь неосмотрительно распространять свои знания, следовательно, он не мудр. Он известен как грубый возмутитель спокойствия, и я осмелюсь добавить экспромтом, как ткач. Судя по этому делу, он прожектер и пустой фантазер. Он безответствен и думает сердцем. В его предложениях нет никакого смысла. Его предложения должны быть отклонены по соображениям учености, духовной нравственности и разума. Подписали: Доктор Эрнандо де Талавера. Доктор Амброзио Мальдонадо. Доктор Висенте Феррер».

Действие четвертое

Королевский дворец в Санта-Фе. Покои Изабеллы. Изабелла Кастильская, Фердинанд Арагонский, Сант-Анхель, Колумб.

ИЗАБЕЛЛА

Вот господин Колумб, Арагон. Барон требует, чтобы мы его выслушали, – значит, нам ничего больше не остается, как его выслушать. Он, конечно, мечтатель и прожектер, и, на мой взгляд, его место у позорного столба. Но вы знаете, что я ничего без вас не решаю.

АРАГОН

Не верьте ни единому ее слову. Меня никогда не спрашивают, а вам она покровительствует.

КОЛУМБ

Мне?

ИЗАБЕЛЛА

Я же говорила, он страшный бахвал. Но говорить он умеет, что правда, то правда.

КОЛУМБ

Ваше величество соблаговолили зевать.

ИЗАБЕЛЛА

Вы здесь ни при чем, любезный. Я зевала, так как устала сидеть неподвижно, была слишком туго зашнурована и отсидела себе всю задницу.

АРАГОН

Изабелла! Как это – «задницу», помилуй!

ИЗАБЕЛЛА

Я сказала «задницу», поскольку это та самая вещь, о которой я намеревалась высказаться. Вам угодно, Арагон, чтобы я употребила одно из известных мне других слов? Я готова исполнить ваше желание.

АРАГОН

Нет, нет. В конце концов, это еще самое лучшее слово.

ИЗАБЕЛЛА

Этикет, любезный, вы понимаете? Мое существование – сплошная зевота.

КОЛУМБ

Этот этикет ввели вы.

ИЗАБЕЛЛА

О, я просто забочусь о том, чтобы его соблюдать. Ведь в нем – вся жизнь моих грандов. Они бывают польщены до мозга своих высохших костей, когда я подчиняюсь их правилам. Наше согласие выглядит так: барон Луис заведует финансами, а гранды – приличиями. Все происходит как нельзя лучше. Большинство людей придают больше значения своим шляпам, чем своим словам.

АРАГОН

А чем, собственно, заведуем мы, Изабелла?

ИЗАБЕЛЛА

Вы, мой король? Вы заведуете политикой.

АРАГОН

Верно, политикой. Весьма утешительно.

ИЗАБЕЛЛА

Короче, господин де Сент-Анхель добился, чтобы король принял вас без промедления.

КОЛУМБ

Без промедления! Я шесть недель проторчал в притонах Санта-Фе.

ИЗАБЕЛЛА

Да, влияние барона трудно переоценить.

САНТ-АНХЕЛЬ

Господин Колумб не имеет никаких знакомых среди администрации. Он знает все о земле и ничего о свете. И тем не менее, ваше величество, он по-своему полезный человек.

ИЗАБЕЛЛА

Полезный человек в Санта-Фе. Мне он дорого обойдется. Мой духовник заставит меня шестьдесят четыре раза прочесть «Отче наш». В самом деле, я поддалась на ваши доводы, но боюсь, это доставит мне только неприятности.

КОЛУМБ

Поддались? Ваш собственный университет отверг все мои аргументы.

ИЗАБЕЛЛА

Да, так он обычно поступает со всеми аргументами.

КОЛУМБ