Петер Хакс – Модель. Зарубежные радиопьесы (страница 46)

М е н е л а й. Долгих? Вряд ли они казались долгими тебе — пока был жив Парис, во всяком случае.

Е л е н а. Не сердись, Менелай, но об этом я бы не хотела с тобой говорить.

М е н е л а й. Как тебе будет угодно, милая. Я думал, тебе дороги эти воспоминания.

Е л е н а. Надеюсь, ты доволен победой? Ведь ты — единственный царь, оставшийся в живых.

М е н е л а й. Да… Кроме Нестора.

Е л е н а. Ах, Нестор еще жив? Невеселенькая же в таком случае ждет нас жизнь.

М е н е л а й. Я, конечно, буду рад как можно чаще видеть в своем доме старого боевого товарища.

Е л е н а. Что ж, придется мне мириться с судьбой.

М е н е л а й. Рад, что ты образумилась.

Е л е н а. Называй это как хочешь. Но ведь это — твоя единственная добыча в войне. Или есть и еще что-нибудь?

М е н е л а й. От тебя, Елена, трудно ожидать понимания смысла наших целей и дел…

Е л е н а. Дел я действительно не понимаю. Целей просто не знаю.

М е н е л а й (не слушая). …смысла того, что я десять лет терпел нужду и лишения у ворот Трои, пока ты наслаждалась комфортом с Парисом и его братьями.

Е л е н а (мягко). Даже если и так, то кто же виноват в этом, мой друг?

М е н е л а й (не слушая). Трудно ожидать, что ты поймешь смысл суровой борьбы, стоившей нам, грекам, тяжелейших потерь.

Е л е н а. Но что здесь можно понять, мой друг, что? Где добыча, колонии, золото? Ведь, если не ошибаюсь, из-за всего этого ведут войны. Где Ахилл? Патрокл? Убиты! Диомед, Аякс, Филоктет? Мертвы! Одиссей? Пропал без вести! За что же вы воевали?

М е н е л а й. За что? За могущественную Грецию, жители которой будут жить в довольстве и благополучии, а их дети — расти без страха за свое будущее, за Грецию, в которой расцветут ремесла и торговля, искусства и науки… (Его голос постепенно смолкает.)

Е л е н а (комментирует). Вот так изменились за время войны взгляды Менелая на себя самого и свои цели. Правда, обстоятельства в его пользу: троянцы тоже хотели войны. Но это не делает его лучше, просто троянцы так же плохи, как и он. Но и они поплатились за это. А вот моя дочь Гермиона всю ответственность за войну взваливает на меня. Ей между тем минуло двадцать пять, и она стала еще совершенней — добродетель застыла у нее на лице, как восковая маска. Она относится ко мне с чуть ли не материнской снисходительностью и называет меня не иначе как «миленькая».

Г е р м и о н а. Забудем, миленькая, о твоих прегрешениях и не будем говорить о твоем прошлом.

Е л е н а. Я и не собиралась обсуждать его с тобой, Гермиона.

Г е р м и о н а (как ребенку). Нам тоже кажется, что тебе лучше о нем забыть.

Е л е н а. Кому это — вам?

Г е р м и о н а. Ну, отцу и мне.

Е л е н а. Ах да, конечно. Иначе говоря, вы опасаетесь, что я снова примусь совращать наших гостей.

Г е р м и о н а (смеется весело, но пристыженно). Ты и впрямь неисправима.

Е л е н а. Может быть, никто не попытался меня исправить.

Г е р м и о н а (с легкой обидой). Но, знаешь ли, миленькая, это уж чересчур…

Е л е н а. Ты пробовала, Гермиона, я знаю. И, кажется, могу тебе обещать, что я исцелилась.

Г е р м и о н а. Это было бы счастьем, миленькая. Хватит с нас одной войны…

Е л е н а. Стоившей нам…

Г е р м и о н а. Стоившей нам лучших мужчин. (Вздыхает.) Да, да, это все так ужасно!

Е л е н а (про себя). Так вот она какова, Гермиона. (Вслух.) Ты в самом деле думаешь, что в этой войне виновата я?

Г е р м и о н а (мягко, но настойчиво). Не будем больше об этом, миленькая. Простим и забудем.

Е л е н а (с легкой иронией). Как ты тактична, Гермиона. Ты уже и ребенком была такой. Но ты ошибаешься. Я не виновна — или разве что самую чуточку.

Г е р м и о н а (добродушно, но определенно). Не стоит об этом.

Е л е н а. Не стоит, Гермиона, ты права. Может быть, совершенным людям невозможно понять таких, как я. Люди с неизменными принципами! Своей славой — уж можешь мне поверить! — они обязаны своей неспособности усвоить аргументы другой стороны и таким образом поддаться соблазну.

Г е р м и о н а (снисходительно и терпеливо). Я не совсем понимаю тебя, миленькая.

Е л е н а. Я вижу. Я могла бы многое тебе рассказать, и факты потрясли бы тебя, но чтобы до конца понять мою невиновность…

Г е р м и о н а (смеется). Невиновность?! Это уж чересчур, миленькая…

Е л е н а. Хорошо — вину, если угодно. Так вот, чтобы ее до конца понять, нужно обладать двумя вещами, которых у тебя нет: телом…

Г е р м и о н а (ошарашенно). Но, мама! Как ты можешь!..

Е л е н а (спокойно). …и душой. Правда, я все больше убеждаюсь, что как раз души-то у большинства людей нет. Я же с детства постигла самую ее суть и всегда считала душу главным в человеке — задолго до того, как один мой знаменитый земляк открыл, что она бессмертна.

Перевел Ю. Архипов.

Герберт Эйзенрейх

ЧЕМ МЫ ЖИВЕМ И ОТ ЧЕГО УМИРАЕМ

Феликс Гильдебранд, специалист по рекламе, около 40 лет

Карин, его жена, несколькими годами моложе

Два женских голоса по радио

Время действия: примерно десять лет спустя после второй мировой войны.

Место действия: квартира Гильдебрандов в особняке, расположенном на окраине одного из больших немецких городов.

Рекламная передача по радио. Негромкая музыка.

К а р и н. Будешь еще ветчину?

Ф е л и к с (с легким раздражением). Я уже дважды сказал нет.

К а р и н. Я только подумала… Ведь ты почти ничего не ел за обедом.

Ф е л и к с (поспешно). Нет аппетита — вот и все.

Музыка прекращается.

Г о с п о ж а М а й е р (по радио). Ах, госпожа Мюллер, как это вам только удается! Ну прямо белый снег, а не белье на веревке!

Ф е л и к с (резко). Да выключи ты! Не могу больше слышать!

Шаги Карин.

Г о с п о ж а  М ю л л е р (по радио). Что ж тут удивительного, госпожа Майер? Ведь я использую стиральный порошок «Снежинка»…

Щелчок — приемник выключен. Тишина, потом снова шаги Карин.

К а р и н (принужденно, пытаясь завязать разговор). Что-нибудь случилось?..

Ф е л и к с (раздраженно). Ну что особенного может случиться? (После паузы, скрывая раздражение.) Вессели всегда был таким!

К а р и н. Ты был у Вессели?!

Ф е л и к с. Уж он знает, где ему задрать нос, а где проползти на брюхе! В свое время, когда я устраивал его на работу, он питался очистками и спал в чулане. А теперь! Да господи, что я вообще кипячусь! Эта мразь того не стоит… Эта…

К а р и н. Стало быть, опять неудача.