Петер Фехервари – Инфернальный реквием (страница 14)
Пока абордажники спали, кто-то протащил тело Глике через весь лазарет и разрезал на куски, умудрившись никого не разбудить.
И еще непонятная ситуация с сержантом-абордажником. Постель Толанда оказалась пустой, и в каюте его не нашли. К досаде комиссара, солдат это ошеломило сильнее, чем случившееся с Глике.
«Их сплачивал только Фейзт, – признал Лемарш, глядя на сбившихся в кучку гвардейцев. – Они видели в нем неумирающего поборника, толика неуязвимости которого переходила каждому из них».
Полный бардак. Именно поэтому Ичукву осуждал героев: они вносили нестабильность в подразделение, на поле боя вели себя нестандартно до непредсказуемости, а их гибель становилась тяжелым ударом для сослуживцев. Неизменно проницательный Артемьев в своих мемуарах окрестил таких солдат «восхитительными часовыми бомбами разлада».
«И ты, вне всяких сомнений, уже взорвался, Толанд Фейзт», – рассудил Лемарш, прислушиваясь к болтовне гвардейцев.
– Женщина всех не остановить! – с резким акцентом заявил рассерженный Гёрка. – У ней только один выстрел есть!
– Слушай, Орк, это же пустотой драная мелта! – насмешливо ответил другой штурмовик-абордажник, Сантино. – Один выстрел нас всех насквозь прожжет.
Говоря, темнокожий боец тряхнул головой, и его дреды эффектно рассекли воздух на слове «всех».
– А если и нет, мы все равно ее снарягу никак не вскроем. Она руками нас на куски порвет.
– Говорить о таких вещах нечестиво есть, да, – вмешался Зеврай.
Его бритую голову покрывали завитки сакральных татуировок, сходившихся к золотому клейму в виде аквилы на лбу. Чингиз, переведенный из Оберайских Искупителей, был самым старшим и самым богобоязненным солдатом в роте, из-за чего получил прозвище Дьякон. Сантино придумал его в насмешку, однако Зеврай относился к нему совершенно серьезно.
– Вы погубите нас, товарищи, – сурово добавил он.
Стоя вне круга спорщиков, Лемарш ждал, когда Райсс наконец вмешается, но лейтенант просто держался возле него, такой же растерянный, как и прочие абордажники.
«Подобное совершенно недопустимо», – решил комиссар.
Он дернул пальцами, мечтая о пистолете. С тех пор как Ичукву присоединился к роте «Темная звезда», у него не возникало поводов для казней, а сейчас расстрел стал бы напрасной тратой жизней, однако он невольно принялся обдумывать варианты. Кого из бойцов стоило бы выбрать? Чья гибель послужила бы самым наглядным примером для остальных?
– Мы найти способ! – прорычал Гёрка. – Если надо, я суке голыми руками башку отвер…
Фраза завершилась сдавленным вскриком: Лемарш ударил Больдизара тростью по горлу, лишь немного сдержав руку, чтобы не убить его.
– Кажется, ты только что угрожал одной из дочерей Императора? – беззлобно поинтересовался комиссар, пока огромный гвардеец хватался за шею и пучил глаза.
Что примечательно, Гёрка выпрямился и попробовал ответить, но сумел лишь придушенно захрипеть. Ичукву оглядел остальных солдат, задерживая взор на каждом по очереди, и остановился на Райссе. Если абордажники вообще собираются нападать на политофицера, то либо сделают это сейчас, либо не отважатся никогда. Как ни странно, подобная перспектива взбодрила Лемарша.
– Лейтенант, ваши бойцы – какая-то шпана?
– Нет, комиссар!
– Тогда прошу вас постараться, чтобы впредь они не вводили меня в заблуждение, поскольку я не выношу шпаны.
– Есть, комиссар! – Помедлив лишь мгновение, офицер добавил: – Но мы должны найти сержанта-абордажника, сэр.
Гвардейцы согласно забормотали.
«Наконец-то немного металла в голосе, Райсс», – с одобрением подметил Ичукву.
– Да, – согласился он, – и мы так и поступим, но не опозорим при этом имени Астра Милитарум. Адепта Сороритас – наши верные союзницы.
– Нам нужны наши пушки, сэр, – осторожно произнес Шройдер. – Что бы ни расчекрыжило Глике, оно может вернуться.
– Это сделал сержант, – просипел кто-то у него за спиной. – Я все видел.
Обернувшись, комиссар понял, что абордажник Райнфельд вылез из койки. Мало кто из солдат получил более тяжелые ранения, чем этот специалист по взрывчатке: Рему полностью отсекло правую руку, а также половину лица. Его кожу покрывала серебряная глазурь из чешуек, симптом режущего мора в последней стадии, а радужка уцелевшего глаза почти утратила цвет.
– Вернись в постель, абордажник Райнфельд! – приказал комиссар.
Он все колол, – забормотал умирающий, и с его потрескавшихся губ потекла слюна, – но Глике не падал. Просто стоял там, принимал удары… пока сержант не снес ему голову.
– Трон Святой, обереги нас, – прошептал Зеврай, осенив себя знамением аквилы.
– Это мухи, – продолжал Рем. Он постоянно оглядывал каюту, следя за чем-то невидимым. – Они влезли в Глике, а теперь летают повсюду.
– Ты ошибаешься, боец, – сказал Лемарш, ковыляя к нему. – Здесь нет мух.
– Сожгите все, что осталось, – прохрипел Райнфельд, указывая на труп. – Надо сжечь… чтобы оно опять не вернулось. – Уцелевшей рукой он вцепился в шинель комиссара, едва не повалив его. – Так нужно, для верности!
– Пожалуй, довольно, абордажник. – Ичукву с отвращением высвободился. От гвардейца тянуло мерзкой вонью.
«Испорчен так, что уже не спасти», – заключил бы на его месте Артемьев.
Умирающий солдат внезапно пришел в ужас:
– Вы… вы и меня должны сжечь… когда… я…
Закатив глаз, Рем рухнул навзничь.
Лемарш даже не попытался поймать его.
– Отнесите абордажника Райнфельда в его койку, – приказал он остальным. – И на сей раз пристегните как следует.
Пока комиссар поправлял шинель, что-то прожужжало мимо его уха.
III
Асената молча следовала за элегантной целестинкой. Хотя набат умолк, чрезвычайная ситуация явно продолжалась: пока сестры спускались по палубам, мимо них пробегали мужчины и женщины в форменных серых кителях корабельных Свечных Стражей. Многие из них были вооружены арбалетами и короткими мечами. Более внушительным оружием на Витарне разрешалось владеть только Адепта Сороритас, что обеспечивало им перевес в огневой мощи, невзирая на малую численность.
– Вы взошли на борт, чтобы присматривать за нами? – спросила Гиад.
– Ты переоцениваешь свою важность, отрекшаяся, – холодно ответила воительница. – Мое отделение отозвали в Перигелий. Наши дороги пересеклись по совпадению.
Судя по тону, она больше не желала обсуждать эту тему.
«Ты полна гордыни, женщина, – рассудила Асената. – Железная Свеча явно снизила требования, если кого-то вроде тебя сочли достойной звания целестинки».
Подобная служба требовала идеального баланса воинских умений и духовной умеренности, которого могли достичь лишь очень немногие Сестры Битвы. Каждый орден Адепта Сороритас по-своему выявлял действительно исключительных личностей, и четко определенного пути к вершине не имелось. Случалось, что воительница, пролившая кровь тысячи еретиков на сотне полей брани, не обладала каким-либо трудноопределимым, но обязательным качеством, поэтому ее, доблестного и верного солдата, не принимали в целестинки.
Что до сестер Железной Свечи, которым не доводилось вести войны или повергать осязаемых врагов, то они проходили чрезвычайно необычный, хотя и столь же неумолимый отбор. По крайней мере, так было во времена Асенаты. Она прекрасно знала содержание Ордалий[2] Непостижимых, поскольку некогда сама стояла на пороге возвышенного внутреннего круга секты. Вот почему ее уход так остро переживали – и, видимо, дурно вспоминали.
«У меня не было выбора, – подумала Гиад, желая заявить это в лицо своей заносчивой спутнице. – Отче Избавитель попросил меня войти в его свиту. Отказать ему стало бы грехом».
Однако она не сумела произнести эти слова вслух: да, в них содержалась правда, но не вся. Тогда Асената
Внезапно сестре показалось, что она открыла какую-то незримую дверь, откуда хлынул поток воспоминаний, сметающий все годы, минувшие с тех пор.