Песах Амнуэль – Ход убийцы (страница 42)
Если бы еще и мысли удалось так же расслабить… Сейчас, получив вынужденную передышку на несколько минут (ливень такой силы не мог продолжаться долго), я мог собрать в единое целое аргументы и заново сопоставить факты. Я знал, кто убил Липкина. Я знал, что убил Брухича, Брона и Куперманов. Я понимал, что, если этого человека не остановить, новых убийств избежать не удастся. В каждом человеке он будет видеть очередного опасного свидетеля. Совершая первое убийство, преступник полагает, что этим все и ограничится — убийство имеет причину и повод, которые всегда конкретны и не требуют, в своем большинстве, дополнительных действий. Если убийца находит в себе силы и разум не трогать свидетелей, то он может даже и не попасть в поле зрения полиции — в случае недостаточности основных улик. Но — нервы… Достаточно один раз сказать себе «этот человек меня раскрыл, его нужно убрать», и — все… Остановиться не удавалось никому. Особенно после убийства второго по счету свидетеля. Не знаю, как объясняют этот феномен психологи и объясняют ли вообще, но, убив второго по счету свидетеля, преступник как бы переходит некую черту, возникает качественно новая ситуация. Возможно, в мозгу преступника сдвигаются какие-то заслонки, не знаю. Но теперь он будет убивать и убивать — пока его не остановит полиция, поскольку с каждым новым убийством накапливаются факты, свидетельства, улики. Хутиэли это поймет в ближайшее время, не так он глуп, каким порой хочет казаться. Но за это время, пусть час или два, может произойти следующее убийство, и, если даже мне понятно, что Куперман был для убийцы потенциально опасен, то кто покажется этому человеку, уже переступившему грань между разумом и безумием, кто покажется ему опасным через несколько минут?
А достоверных доказательств у меня не было. Да, соображения. Да, косвенные улики. И что? Если я заявлюсь сейчас к нему со своими обвинениями, не предстоит ли мне стать очередной жертвой? Оружия с собой нет. Доводы разума на него уже могут не действовать.
Нужно было выбрать. Если я отправлюсь к дому Куперманов, то сколько потребуется времени, чтобы обратить Хутиэли в свою веру? И кто гарантирует, что за это время не случится нового убийства? И я даже не знаю — кто сейчас в наибольшей опасности.
А если я отправлюсь к преступнику, то не исключено, что новой жертвой буду сам.
Может, я просто трушу? В конце концов, я был защитником Купермана, и защитить его мне не удалось. Уж лучше бы судья Сегаль не отпускал беднягу Амнона под залог! Но теперь я не выполняю ничьих поручений, никто не заплатит мне за то, что я, рискуя жизнью…
Ливень прекратился внезапно, будто на небе повернули кран. Конечно, продолжало лить, но это был уже тривиальный зимний дождь, неприятный, но привычный. На светофоре горел зеленый, и водители машин, стоявших позади меня, начали сигналить с таким ожесточением, будто сами несколько секунд назад не протирали глаза в попытке разглядеть хоть что-то за окнами салона.
Я переехал перекресток, приблизившись к дому убийцы на пару десятков метров. Вдоль тротуара, как обычно в Тель-Авиве, стояли машины — так плотно, что втиснуться не было никакой возможности. Пришлось проехать мимо дома, я даже не успел заметить, горит ли свет в нужных мне окнах. Впрочем, и сами окна я бы не мог определить с должной степень вероятности. Завернув за угол, я убедился, что места для парковки нет и здесь. Обычное дело, но на меня оно произвело впечатление «голоса свыше». Кому-то там, на небе, очень не хотелось, чтобы я парковал свою машину и шел объясняться с человеком, уже убившим троих и готовым убить любого, кто станет свидетелем или обвинителем. Адвокат? А что, адвокат сделан из другого теста?
В двух метрах от дома убийцы я думал о том, не уехать ли отсюда, пока жив? Впрочем, Сингер знает, куда я направился, и, если со мной что-нибудь случится… Большое утешение для трупа.
Я сделал полный оборот вокруг квартала, так и не найдя, где остановиться, и опять проехал мимо нужного мне подъезда. Все, — подумал я, — это знак. Уезжаю. И в этот момент мне, действительно, был подан знак: у одной из стоявших перед домом машин вспыхнули габаритные огни, и она начала медленно выворачивать на проезжую часть. Я замедлил движение, прицеливаясь встать на освобождающееся место.
Хорошо, что я поднял глаза и посмотрел на водителя отъезжавшей «даяцу». Это был он. Он был один, и он куда-то собрался, на ночь глядя.
Я сделал знак фарами, но убийца решил, видимо, что я прошу его побыстрее освободить место для парковки. Машина ускорила ход, вырулила на улицу, и мне пришлось за долю секунды принимать решение: становиться ли освобожденное место (сейчас в этом просто не было смысла!) или устроить слежку, непрофессионально подражая моему другу Сингеру. Было, конечно, еще и третье решение — отправляться домой, — но в тот момент оно мне в голову не пришло.
Я прервал левый поворот и повернул следом за удалявшейся машиной. Кто-то, ехавший за мной, решил, что я просто издеваюсь, и начал истошно сигналить. Я так и слышал крепкие ругательства в свой адрес. Перебьется.
Автомобиль убийцы заворачивал вправо. Я очень надеялся, что он не свернет тут же в одну из многочисленных поперечных улиц. Этого не произошло. Свернув на Жаботинского, я увидел впереди нужную мне машину и пристроился за ней, оставив между нами какую-то колымагу семидесятых годов.
Ну хорошо, — спросил я себя, — зачем я это делаю? Убийца может отправиться в гости. Он может просто проветривать свою нервную систему — у него она в беспорядке. Теряю время. Не лучше ли вернуться домой и взять оружие? За это время и Сингер может освободиться.
«Даяцу» выехала на улицу Намир и перед светофором перестроилась в левый ряд, включив знак поворота влево. Он решил направиться в Рамат-Авив? Или еще дальше — на север? Колымага, ехавшая между нами, свернула вправо, и я оказался в нескольких метрах позади «даяцу». Убийца мог бы увидеть меня в зеркальце. Впрочем, что он мог увидеть в темноте? Только яркий свет фар? К тому же, дождь опять усилился, что делало мою нелепую погону попросту бессмысленной — если «даяцу» оторвется от меня еще на десяток метров, я просто потеряю ее из вида.
Мы свернули влево и помчались в сторону Рамат-Авива. Пронеслись под мостом, миновали поворот на университет, а потом и улицу Эйнштейна, замелькали пригороды, скорость, несмотря на мокрое шоссе, возросла до ста километров в час. Я внимательно следил за «даяцу», но вовсе не был уверен, что машина, находившаяся сейчас в поле моего зрения, была та, за которой я следовал несколько минут назад. Не хватало еще ошибиться в объекте…
Ожил радиотелефон, и я нажал на щитке клавишу громкого разговора.
— Цви, — это был голос жены, — я ложусь спать. Ты скоро?
— Надеюсь, — сказал я. — Закончу с одним делом и вернусь.
— Что-то у тебя в последнее время слишком много дел по вечерам, — язвительно сказала Рина. — Не завел ли ты подружку?
О, Господи! Не хватало только именно в этот момент выяснять семейные отношения…
— Подружку? — хмыкнул я. — Врагу моему таких подружек… Ложись, я действительно скоро…
Впереди был поворот на Герцлию и следом — на Герцлию-питуах. Я отключил телефон и сосредоточился. Пожалуй, я догадывался уже, куда направился убийца. Если я прав, то одно из двух — или между этими людьми были какие-то свои отношения, оставшиеся вне моего поля зрения, или… Или он отправился устранять очередного свидетеля. Не слишком ли много? И если так, не пора ли звать на помощь?
Мы действительно свернули влево и начали петлять между виллами и коттеджами. Теперь уже можно было сказать наверняка: он ехал на виллу Зильбермана. Хотел бы я знать — по взаимной договоренности, или решил нагрянуть, как брошенный террористом камень?
Здесь, в отличие от Тель-Авива, было достаточно места, чтобы припарковаться, и я не стал рисковать — остановил машину, не доехав квартала. Убийца поставил свою «даяцу» перед дверью Зильберманов, и я увидел тень, нырнувшую в дверь.
Ждать? Попытаться войти? Попробовать подслушать, о чем они будут разговаривать? Ничто, кроме интуиции, не заставляло меня думать, что приближается развязка. Ничто, кроме интуиции, не подсказывало мне, что я могу стать свидетелем нового преступления. Но голос интуиции кричал так громко, что я просто вынужден был его слушать.
Дождь неожиданно прекратился — в который уже раз! — и я решил выбраться из машины, оставив зонт на заднем сидении. Насколько я знал, вилла Зильберманов была обнесена невысоким забором, по фасаду высота достигала полутора метров, это я видел сейчас своими глазами. Знаменитая площадка, где несколько дней назад прогуливались гости Зильбермана, располагалась позади дома, и мне, конечно, была не видна. Небольшие ворота, в темноте казавшиеся черными, были приоткрыты, и я проскользнул во двор — точнее, это я так думал, что проскользнул, на самом-то деле меня наверняка мог бы увидеть каждый, кто в это время выглянул бы из окон первого этажа.
Двумя шагами перемахнув открытое пространство перед домом, я прижался к стене рядом со входной дверью. Из-за двери доносились мужские голоса, в салоне первого этажа разговаривали двое — убийца и хозяин виллы. Слов различить было невозможно, и я несколько секунд раздумывал, что делать дальше.