Песах Амнуэль – Ход убийцы (страница 39)

Утром процедура повторилась: беднягу Купермана опять привели в суд, и опять судья Сегаль внимательно выслушал версию полицейского следователя Нисана. У меня не было сомнений в том, что на этот раз Амнона под залог не отпустят — хотя бы потому, что судья будет бояться последствий. Вчера он отпустил задержанного, и сразу же произошло третье преступление. Нет никаких доказательств, что убийство совершил Куперман, но, раз уж дело зашло так далеко, не лишним будет перестраховаться. Если Куперман не виновен, то убийцу найдут, и перед Амноном извинятся (в чем я, однако, сильно сомневался). А если он виновен?

Похоже, что Нисан был, как и я, убежден в победе хотя бы на этом этапе расследования. Судья внимательно смотрел на Купермана все время, пока следователь излагал детали вчерашнего убийства и подводил бомбу замедленного действия под все мои попытки представить Амнона жертвой обстоятельств.

— У вас, адвокат, есть заявления или вопросы? — обратился ко мне Сегаль совершенно индифферентным тоном, когда Нисан закончил анализ улик.

— Безусловно, — энергично заявил я. — Сначала вопрос господину следователю. Что вы можете сказать, господин Нисан, по поводу длинной трости, с помощью которой убийца запер изнутри дверь садового домика Брухича, создав тем самым иллюзию закрытой комнаты?

— Какой еще трости? — недовольно спросил Нисан, и я облегченно вздохнул. Хорошо, значит, ему так и не пришло в голову обойти участок снаружи.

— Вопрос второй, — продолжал я. — Подозреваемый в убийствах Куперман забыл, как вы отметили, свой брелок под сиденьем в машине Брона. Если не ошибаюсь, это брелок от ключей, и на нем выгравирована фамилия Купермана. Не кажется ли вам подобная улика несколько… мм… нарочитой?

Нисан бросил на меня недружелюбный взгляд. Он размышлял сейчас над первым моим вопросом, пытаясь понять его смысл, и потому на второй отвечал неуверенным тоном. На это я и рассчитывал.

— На первый взгляд — да, — сказал следователь. — Но… Мало ли какие предметы теряют преступники… Если господин судья вспомнит дело Шахаля, то убийца тогда забыл на месте преступления свое удостоверение личности…

Нисан демонстративно пожал плечами, не желая обсуждать особенности психологии преступника. На судью, однако, второй мой вопрос произвел большее впечатление, чем первый, смысла которого он, как и Нисан, не понял.

— О какой трости вы говорите, господин Барзель? — обратился судья ко мне, когда Нисан сел. — В деле я не вижу никакой трости.

Я встал и, предъявив высокому суду фотографии, сделанные Сингером, объяснил, каким образом убийца обманул следствие на первом этапе.

— Разумеется, — сказал я, — уважаемый господин Нисан может утверждать, что тростью мог пользоваться Куперман, и я не смогу дать на это серьезных возражений. Но, согласитесь, господин судья, что расследование было проведено со значительными упущениями, арест подозреваемого Купермана не сопровождался предъявлением неопровержимых улик, а убийство Брона могло лишь случайно совпасть с выходом подозреваемого Купермана из камеры предварительного заключения. Что касается его разговора с убитым, то, как я уже указал, и это отражено в деле, лежащем перед судом, это был совершенно невинный разговор, не имевший отношения к последовавшему убийству.

— Все это — со слов Купермана, — недовольно пробормотал Нисан.

— Конечно, — согласился я и сел, не добавив ни слова. Иногда лучше промолчать, даже если на первый взгляд кажется, что можно было бы добавить еще несколько слов.

Судья погрузился в глубокое раздумье, перелистывая страницы. Куперман сидел, глядя перед собой невидящим взглядом, я хотел было подбодрить его, но Амнон не смотрел в мою сторону.

— Задержанный Амнон Куперман, — объявил судья, — обвиняемый в тройном убийстве, освобождается под залог в двести тысяч шекелей с условием, что в течение времени, необходимого для окончания следствия, будет постоянно находиться в пределах собственной квартиры, расположенной по адресу…

По-моему, Нисан готов был сплюнуть с досады. Что ж, судья принял поистине Соломоново решение: в нынешних обстоятельствах домашний арест — наилучший выход. Во всяком случае, если опять кого-нибудь убьют, у Амнона будет бесспорное алиби.

— Я заеду к тебе после шести вечера, — сказал я Куперману, когда мы вышли из зала суда. — Большая просьба: отоспись, это единственное, что тебе сейчас позволено делать. Никому не звони, потому что судья наверняка даст разрешение на прослушивание. Никуда не выходи, потому что у двери будет дежурить полицейский.

Мая ждала мужа у машины. Похоже, она собиралась играть роль конвоира не хуже самого вредного полицейского из отдела по расследованию убийств.

Я позвонил Сингеру на радиотелефон и услышал:

— Только один человек, Цви, был в тот вечер в светло-голубом костюме. Только один, чтоб я так был здоров.

— Кто же? — спросил я, уловив в голосе детектива странную интонацию изумления.

— Фернандо Брухич, светлая ему память, — сказал Сингер.

Конечно, ошибиться мог каждый. Куперман мог ошибиться, утверждая, что пиджак был серым. Мы с Сингером могли ошибиться, обнаружив, что при опаловом освещении серым представляется светлоголубое. Но, если мы ошибались, то все нужно начинать сначала. Кстати, я не учитывал и другой возможности: что, если Амнон попросту лгал? Я с самого начала не допускал мысли, что он и был таинственным убийцей, и потому верил каждому его слову. Но ведь, черт возьми, действительно — у Купермана была возможность совершить все три убийства, у Купермана и ни у кого другого.

При этой мысли мне показалось, что… Будто что-то опять выглянуло из подсознания, хитрая такая мордочка то ли вопроса, то ли идеи. Выглянула и спряталась, оставив лишь смутное впечатление того, что я по-прежнему не обращаю внимания на какую-то очевидную вещь.

Когда я после судебного заседания, где мне пришлось выступить по вопросу о разделе имущества, возвращался домой, то думал о том, что наилучшим для Купермана выходом из ситуации было бы, пожалуй, четвертое убийство. У Купермана сейчас алиби на все случаи жизни, и тогда, возможно, усилия Нисана окажутся направленными на поиск истинного преступника.

Сингер, как и вчера, просиживал штаны перед моим газовым камином. Можно было подумать, что он не провел весь день, разъезжая по Тель-Авиву и ближайшим городам в поисках улик.

— Вот, — сказал сыщик, когда я пододвинул к камину журнальный столик и, сев в кресло, выставил ноги к теплу, — вот, чем занимались господа Нудельман и Наве за прошедшие двое суток.

— Зачем ты тратил на них время? — недовольно спросил я.

— Ну как же? Твое поручение, и ты его не отменял…

— Я просто забыл! Но разве тебе самому не ясно, что эти люди нам больше не нужны именно потому, что они были в серых костюмах.

— Совершенно с тобой согласен, — вежливо кивнул Сингер. — Но, поскольку я уже наметил разузнать о каждом, то решил закончить эту работу. Меня интересовал чисто академический вопрос, на который мог ответить, например, господин Нудельман: где в современном Тель-Авиве можно взять, купить, украсть цианистый калий.

— Я и сам тебе могу назвать десяток мест…

— Десяток мне не нужен, мне нужно одно. Так вот, Нудельман вовсе не отрицал, что в его лаборатории постоянно пользуются ядовитыми препаратами, в том числе и соединениями циана. И он припомнил, что из тех, кто находился в тот вечер на вилле Зильбермана, три человека в последнее время посещали лабораторию. Это Куперман, Брон и Брухич.

— Убийца и двое убитых, — резюмировал я.

— Можно интерпретировать и так, — согласился Сингер. — Полагаю, что Нисан именно так и интерпретировал, поскольку уже побывал у Нудельмана до меня и задавал те же вопросы.

— Черт, — сказал я.

— Можно интерпретировать и так, — продолжал Сингер, — а можно — иначе. Почему ты сейчас исходишь из того же предвзятого мнения, что яд взял Куперман? Только потому, что он тоже посетил лабораторию? А если это сделал или Брон, или Брухич?

— Брон? — удивился я. — Ему-то зачем нужен был цианид?

— И не забывай, — прервал меня Сингер, — что той ночью, когда убили Брухича, Брон был у Далии Холемски и ездил от нее домой, чтобы взять пистолет. Тот самый, из которого потом был застрелен.

Я покачал головой.

— Да, он взял пистолет, но Брухича убили ножом. И Липкин был убит таким же образом. Пистолет в деле не участвовал. Насколько я понимаю, Брон вышел на след убийцы и поплатился жизнью. Не хочешь ли ты сказать, что он и был убийцей, а потом покончил с собой в порыве раскаяния?

— Нет, — улыбнулся Сингер, — но мне нравится ход твоих мыслей. Еще немного, и ты придешь к тому же выводу, что и я.

— К какому? — с подозрением спросил я, и в это время из подсознания выглянула все та же мысль, и я успел ухватить ее, потянуть…

— Господи, — прошептал я.

— О! — Сингер ткнул в меня пальцем. — До тебя дошло?

Я вскочил и нервно начал вышагивать по салону. Действительно, Брону ни к чему было убивать ни Липкина, ни Брухича, ни, уж подавно, себя самого. Цианид был ему ни к чему. В лабораторию он заявился, скорее всего, из чистого любопытства. А может, по иному поводу. Но Брухич… Брухич был повязан с Липкином одним и тем же, судебно наказуемым делом. Да, был третий, которому выгодна была смерть и Липкина, и Брухича. Но, черт возьми, ведь и Брухичу тоже было выгодно убрать Липкина с дороги. У Брухича был мотив для убийства. Допустим, его самого не убили бы в ту дождливую ночь — ведь наверняка на следующее утро он стал бы одним из самых главных подозреваемых в деле об убийстве Липкина! И только смерть перетащила Брухича из списка потенциальных убийц в список жертв неизвестного негодяя.