Песах Амнуэль – Ход убийцы (страница 38)

— Я слышу, ты жуешь, — неодобрительно сказал я. — В десятом часу — вредно для здоровья.

— Ха, — сказал Кадури с полным ртом, я слышал, как он с трудом проглотил кусок, — кто бы беспокоился… Что, ты хочешь сказать, что твой подзащитный сбежал?

— Законопослушные граждане не убегают из тюрем, — заявил я. — А поскольку они законопослушны и не нарушают правил, то почему бы начальству не позволить им поговорить на ночь глядя со своим адвокатом?

— А, вот ты о чем? — похоже, что Кадури положил в рот новый кусок. — Не можешь подождать утра? Имей в виду, Нисан будет недоволен.

— А есть ситуации, при которых Нисан бывает доволен? — осведомился я.

— Ха, — сказал Кадури. — Если ты успеешь до десяти, я сейчас перезвоню Битону. Но ровно в десять он тебя выставит, извини. Он ведь тоже законопослушный чиновник.

— Принято, — сказал я и только после этого подумал, что опять придется выходить под дождь.

Куперман немного пришел в себя. Когда его привели, он выглядел так, будто только что уволил, наконец, своего главного инженера и сбросил с плеч непосильную ношу. Было без семи десять, и Битон, оставляя нас вдвоем в комнате, выразительно посмотрел на висевшие над дверью электрические часы.

— Слушай, — сказал я, — все будет в порядке, завтра судья Сегаль вынужден будет опять отпустить тебя под залог, ты вернешься домой, и вообще тебе не о чем беспокоиться, поскольку не ты убивал. Но для того, чтобы этот дурной сон кончился, я должен знать все. Все, понятно?

— Ну, — сказал Куперман, глядя в пол.

— Нисан тебя наверняка уже спрашивал. Не знаю, что ты ему сказал, а мне обязан сказать правду. Ты звонил Брону на мобильный телефон в три часа?

— Ну, — повторил Куперман, не поднимая глаз.

— Что тебе было нужно от него?

— Мне от него? Ничего. Ему от меня.

— Но не он же тебе звонил, а ты ему.

— Ну и что? — пожал плечами Куперман. — Я ему, потому что мы так договорились.

— Хорошо, чего он хотел от тебя?

— Что вы оба прицепились к этому разговору? — уставшим голосом сказал Куперман. — По-моему, это вообще не имеет…

— Давай-ка я буду судить, что имеет, а что не имеет…

— Брон позвонил мне, когда я был на заводе. Это было… кажется, в двенадцать. Ну да, в полдень, как раз начались новости по радиостанции «Галей ЦАХАЛ».

— Он звонил тебе на сотовый телефон? Этот звонок можно проследить по распечатке «Селкома»?

— Нисан меня уже спрашивал… Нет, нельзя. Он звонил ко мне в кабинет из какого-то уличного автомата. Как доказать, что звонил именно он? Никак…

— Ну хорошо, продолжай. Что он сказал?

— Сначала я не понял, кто меня вообще спрашивает, мы ведь и знакомы шапочно… Он спросил, кто строит «Мигдаль Питуах» в Раанане.

— Погоди… Какой еще «Мигдаль Питуах»? — не понял я.

— Ну… Это новый торговый центр, каньон на восемьдесят магазинов, два кинотеатра… Я сказал, что не знаю, мой завод делает потолочные конструкции для субподрядчиков, это Бехман и Шустер… Не могу ли я узнать, спросил он, ему нужно для репортажа. Я сказал, нет проблем, узнаю и позвоню ему. Вот и все.

— Все? — удивленно спросил я. — Его интересовало только это?

— Только это. Я навел справки, когда зашел к себе в кабинет, это было часа три, и сразу позвонил ему на мобильный телефон. Он поблагодарил и положил трубку. Что вы, черт побери, прицепились к этому разговору?

Мне нужно было подумать. Я был уверен, что сейчас Куперман не скрывает от меня ничего, повторив разговор с Броном слово в слово. Нисан же наверняка решил, что Амнон умалчивает о важных деталях, либо вообще лжет. Действительно, если он сказал правду, то вопрос журналиста не имел никакого отношения к расследованию убийств. Наверняка ведь Брон готовил не один репортаж одновременно, были у него иные дела, кроме поиска убийцы.

В дверь заглянул Битон и сказал:

— Десять часов, адвокат. Вам придется уйти.

— Спокойной ночи, — пробормотал я, когда Куперман поднялся. На лице его ясно читалось тихое отчаяние — он-то понимал, что ночь не будет спокойной. Скорее всего, он не заснет до утра. А что будет утром?

Вернулся я домой в одиннадцать, простояв полчаса в пробке на въезде в Рамат-Авив. На шоссе произошла авария, обе полосы в сторону Тель-Авива перекрыла дорожная полиция, пропуская машины по одной в минуту. Не дождавшись моего возвращения, жена ушла спать, и вместо нее меня поджидал в салоне Сингер, почему-то переодевшийся в строгий черный костюм. Он даже галстук нацепил на ночь глядя.

Я коротко пересказал разговор с Куперманом и опять ощутил неприятный укол — та же мысль, что мелькнула час назад, всплыла и погрузилась, оставив разбегавшиеся круги. Что это было? Что я упускал все время?

— Так, — сказал Сингер. — А я кое-что выяснил относительно этих двух господ в серых костюмах.

— Говори, — попросил я, — ты что будешь пить? Коньяк? Вино? Колу?

— Не отказался бы от кофе с коньяком. Кофе отдельно, коньяк отдельно.

— Говори, — повторил я, — а я пока приготовлю. Мне все слышно.

— Слышно — это хорошо, — задумчиво сказал Сингер. — А видно ли?

Я уже успел пройти в кухню и мне, конечно, не было видно то, что происходило в салоне. Я выглянул — Сингер сидел, уставившись в потолок.

— Скажи-ка, Цви, — спросил он, — какого цвета эти плафоны?

Плафоны у светильника, висевшего под потолком, вообще говоря, были очень светлого коричневого оттенка, венецианское стекло, мой любимый цвет. Сейчас, правда, когда горели три шестидесятисвечовые лампы, цвет казался скорее желтоватым, я говорил жене, когда она выбирала люстру, что днем стекло выглядит не совсем так, как будет выглядеть, освещенное ярким электрическим светом. Но с Меллье в таких делах спорить трудно.

— Светло-коричневые, — сказал я вопреки очевидному зрительному впечатлению.

— Да? — удивился Сингер. — А по-моему, так скорее оранжевые.

Я пожал плечами и вернулся в кухню. Открыл новую бутылку «Наполеона», разлил по чашечкам кипяток, себе положил одну ложечку кофе, Сингеру — три, я знал, что он любит крепкий. Занимаясь приготовлениями, я неотступно думал о той мысли, что уже дважды всплывала и тонула, не находя опоры на поверхности сознания. Если бы я ухватил хотя бы кончик! Почему мне казалось, что мысль эта имела отношение к убийству? Это ведь могло быть что угодно — например, воспоминание о том, что завтра мне нужно связаться с клиентом по поводу раздела имущества. Впрочем, нет, конечно, уж это я помнил, мне не нужно было хватать за кончики тонувшие мысли, если они касались будничных дел. Безусловно, это было что-то, связанное с Куперманом. Или с кем-то еще? Липкином? Брухичем? Броном? Нет, так мысль не ухватить… Придет сама, не может не придти. Лишь бы это не произошло в три часа ночи, да еще и во сне…

Я поставил чашечки, бутылку и рюмки на поднос, вынес в салон — Сингер продолжал сидеть в той же позе, разглядывая люстру. И что он в ней увидел?

— Коричневый, говоришь? — переспросил он. — А в салоне Зильбермана какого цвета была люстра?

Тогда до меня дошло.

— Черт, — сказал я. — Ты хочешь сказать, что цвет, показавшийся Куперману серым, мог быть на самом деле другим?

— Другим — вряд ли. Но оттенок… Костюм мог быть светло-коричневым. Или светло-зеленым. Или даже светло-голубым. Все зависит от того, какого цвета стекло в люстре. Ты можешь это выяснить?

Я посмотрел на часы — десять минут двенадцатого, рано, чтобы ложиться спать, но поздно, чтобы задавать идиотские вопросы. Ну да ладно, у каждого свой интерес. Я раскрыл записную книжку и отыскал номер телефона Зильбермана.

— Здравствуйте, это адвокат Барзель, — сказал я, когда бизнесмен поднял трубку. — Я защищаю Амнона Купермана, обвиняемого в убийствах.

— Очень приятно, адвокат, — спокойно отозвался Зильберман. Похоже, ему действительно было приятно, во всяком случае, я не заметил никакого напряжения в голосе. — Если у вас есть ко мне вопросы, мы могли бы поговорить завтра в моем офисе.

Намек был достаточно прозрачен, но за каким чертом я должен был ждать столько времени, чтобы задать единственный вопрос?

— О, дорогой господин Зильберман, — с энтузиазмом воскликнул я. — Только два слова, и я пожелаю вам спокойной ночи. Не скажете ли вы, какого цвета плафоны в той люстре, что висит в вашем салоне на первом этаже?

Несколько секунд в трубке молчали. Видимо, Зильберман не мог понять, то ли адвокат выпил, то ли просто издевается.

— Уверяю вас, — поторопился объяснить я, — что мой вопрос имеет прямое отношение к расследованию дела об убийстве Липкина. Два слова, и я…

— Цвет опала, — неприязненно сказал Зильберман. — Что еще?

— Ничего. Спасибо за информацию, спокойной ночи.

— По-моему, он решил, что я пьян, — сказал я Сингеру, положив трубку. — Ну да ладно. Плафоны опалового цвета.

— Значит, — задумался Сингер, — костюм был на самом деле не серый, а скорее светло-коричневый…

— Не знаю, — я пожал плечами. — Нужно провести эксперимент.

Если бы кто-нибудь увидел, чем занимались в полночь двое взрослых мужчин, невольный свидетель наверняка решил бы, что мы спятили. Стекол опалового оттенка в квартире не нашлось, и мы экспериментировали со всем, что попадалось под руку. Нашли, наконец, что-то близкое по оттенку — это было стекло от старых солнечных очков, несколько лет лежавших в моем секретере.

Было около часа ночи, когда стало ясно: незнакомец был в светло-голубом костюме.