Перси Шелли – Застроцци (страница 114)

Свет лампы, стоявшей в комнате, упал на кинжал Вольфштайна. Олимпия жадно бросилась к нему, и, прежде чем Вольфштайн успел понять ее намерение, она всадила его себе в грудь. Она упала, утопая в крови: ни стона, ни вздоха не слетело с ее уст. Улыбка, которой не смогли стереть даже смертные муки, светилась на ее искаженном лице, озаряя его черты небесно-прекрасным, хотя и пугающим, выражением.

— Напрасно пыталась я победить жгучие страсти моей души, но теперь я одолела их, — таковы были ее последние слова. Она произнесла их с твердостью и, упав на спину, скончалась в мучениях, которыми, судя по красноречивому выражению ее прекрасного лица, она гордилась.

В чертоге смерти стояла пугающая тишина. Нельзя описать страдания Вольфштайна: некоторое время он не мог ни двигаться, ни говорить. Бледный свет лампы освещал лицо Олимпии, с которого навек сбежали краски жизни. Внезапно, наперекор всему, чувства Вольфштайна отвратились от Мегалены: он не мог думать о ней иначе как о демоне, который стал причиной смерти Олимпии, подтолкнувшим его к деянию, от которого его природа бежала как от вечной смерти. Дикий приступ страшной тревоги охватил его: он упал на колени возле трупа Олимпии, он целовал ее, омывая слезами, и осыпал себя проклятиями. Ее черты, пусть и искаженные мукой жестокой смерти, сохраняли ту прелесть, которая никогда не сможет исчезнуть. Ее прекрасная грудь, в которой еще торчал кинжал, сжимаемый ее рукой, была бледна от потери крови, и полные любви глаза были ныне закрыты вечным сном могилы. Не в силах долее смотреть на этот ужас, Вольфштайн вскочил и, забыв обо всем, кроме того ужасающего происшествия, коему он был свидетелем, бросился прочь из палаццо делла Анцаска, невольно возвращаясь домой по своим следам.

В ту ночь Мегалена ни разу не сомкнула глаз. Ее неистовые страсти настолько истерзали ее душу, что в ней воцарилось мертвенное спокойное ожидания. Всю ночь она не ложилась, но сидела в кровожадном терпении, проклиная медлительно тянущиеся часы и ожидая вестей о смерти соперницы. Утро окрасило серым восточный небосвод, когда в столовую, где по-прежнему сидела Мегалена, торопливо вошел Вольфштайн, безумно воскликнув:

— Все кончено!

Мегалена стала умолять его успокоиться и собраться с мыслями, чтобы поведать ей о событиях ночи.

— Во-первых, — сказал он в притворном ужасе, — полиция всполошилась!

Душу Мегалены оледенил ужас. Она побледнела и, задыхаясь, стала расспрашивать о последствиях его попытки.

— О боже! — воскликнул Вольфштайн. — Все удалось слишком хорошо! Бедная Олимпия утопает в собственной крови!

— О, радость! Радость! — безумно воскликнула Мегалена, переполненная ликованием мести, победившим на миг все прочие чувства.

— Но, Мегалена, — продолжал Вольфштайн, — она пала не от моей руки. Нет, она улыбалась мне во сне и, когда она проснулась и увидела, что я глух к ее мольбам, схватила мой кинжал и вонзила его себе в грудь.

— А ты хотел ей помешать? — спросила Мегалена.

— О! Царь небесный, ты же знаешь мое сердце — я бы все отдал, чтобы Олимпия была жива!

Мегалена ничего не сказала, лишь улыбка удовлетворенной злобы озарило ее лицо ужасным пламенем.

— Мы должны тотчас покинуть Геную, — сказал Вольфштайн. — Имя на маске, которую я потерял в палаццо делла Анцаска, развеет все сомнения в том, что я — убийца Олимпии. Но мне безразлична смерть, и, если ты желаешь, мы останемся в Генуе.

— О нет, нет! — вскричала Мегалена. — Вольфштайн, я не могу выразить словами, как я люблю тебя, а Генуя — это смерть. Давай же отыщем какой-нибудь укромный уголок, где мы сможем на время скрыться. Но, Вольфштайн, ты видишь, что я люблю тебя? Разве нужно другое доказательство, кроме того, что я пожелала смерти другой женщины ради тебя? Только ради того, чтобы ты полностью и навсегда был моим, жаждала я смерти Олимпии.

Вольфштайн не отвечал — чувства его были совсем иными, и они откровенно читались на его лице, и Мегалена пожалела, что ее кипучие страсти привели ее к такому полному отказу от добродетелей. Они разошлись, чтобы уладить свои дела перед отъездом, с которым в силу чрезвычайных обстоятельств нельзя было медлить. Они взяли с собой всего двух слуг и, собрав свои деньги, вскоре были далеко от погони и от Генуи.

ГЛАВА VII

Да! Это демон незримый, что направляет деянья мои.

Хваткой железной стиснуты чувства, и слух

Адские вопли терзают: «Покоя не знать тебе боле!»

Как приятны сцены, дорогие нам воспоминаниями о тех мыслях, которые мы лелеем в обществе тех, кого мы любим! Как приятно меланхолично бродить среди них снова, возможно, через много лет: лет, изменивших ход нашего существования, изменивших даже друга, того дорогого друга, ради которого лишь остался в памяти этот пейзаж, ради которого льются слезы при виде каждой изменчивой черты той декорации, которая притягивает взгляд того, кто не видел этих красот с тех самых пор, когда наслаждался ими в обществе дорогого ему существа!

Час был темный, осенний. Пронзительно свистел ветер, и небеса были затянуты ровной пеленой хмурых облаков. Ничего не было слышно, кроме печальных криков ночной птицы, которая, паря на вечернем ветру, нарушала окружающую тишину, мешая погрузиться в исступленный восторг. Эти крики мешались со вздохами ветра, которые проносились тягучим переменчивым напевом среди нагих ветвей.

Ах! У кого искать защиты бедной бесприютной изгнаннице? Далеко забрела она. Порочность и злоба мира терзали ее нежное сердце. Какой душе ей поведать тайну своих страданий? Кто с жалостью выслушает повесть ее скорбей и исцелит раны, нанесенные злобной самовлюбленностью мужчины, который бросил ее в этом огромном безжалостном мире? Есть ли на свете кто-нибудь, в ком страдалица может найти доверие?

Ночь была холодна и мрачна: дуновение ноября выстужало воздух. Может ли ветер быть жестче неблагодарности и самовлюбленности? «Ах нет!» — так думала странница. Да, ветер не знает жалости, но он не знает и жестокости. Бедная Элоиза де Сент-Ирвин! Многие, многие в том же положении, что и ты, но мало у кого столь чувствительное и возвышенное сердце, которое изуродовала дьявольская злоба мужчины, чтобы потом упиваться адским удовольствием в уверенности в том, что он погубил прелестнейшее из творений Создателя. Она подняла глаза к небу: только что взошла луна, ее полный круг временами затеняло мимолетное облако. Луна поднималась над башнями замка Сент-Ирвин. Несчастная девушка смотрела на них, заливаясь слезами, — мало кто узнал бы эту некогда любимую обитель. Она возблагодарила Бога за то, что Он позволил ей еще раз увидеть родной дом, и поспешила вперед, спотыкаясь от усталости, но возбужденная надеждой и предвкушением.

Да, Сент-Ирвин был таким же, каким она оставила его пять лет назад. Тот же плюш покрывал западную башню; тот же жасмин, который так роскошно цвел, когда она уезжала, был на своем прежнем месте, хотя теперь он был по-осеннему нагим. То же было и с бедной Элоизой — она покинула Сент-Ирвин цветущей и всеми любимой, а вернулась бледная, сломленная, лишенная друзей. Жасмин окружал покосившиеся колонны, поддерживавшие портик. Увы! Кто поддержит Элоизу и не даст ей упасть на землю? Никто. Она постучала в ворота — они были открыты, и через мгновение она оказалась в объятиях любимой сестры. Незачем описывать обоюдную радость, незачем описывать счастье узнавания, довольно сказать, что Элоиза снова оказалась в обществе самого дорогого друга и в обществе сестры забыла те ужасы, которые предшествовали ее возвращению в Сент-Ирвин.

Теперь мы на время оставим Элоизу в Сент-Ирвине и вернемся к событиям, которые произошли за эти пять лет, так омрачив судьбу невинной девушки, доверившейся обещаниям мужчины. Тогда было прекрасное майское утро, и прелесть весны лишь глубже оттеняла скорбь на лице Элоизы, ибо она знала, что ее матери осталось недолго жить. Они направлялись в Женеву, куда врачи направили мадам де Сент-Ирвин на лечение, в последний приют надежды на спасение от стремительного угасания. Из-за болезни ее матери ехали они медленно, и задолго до того, как они вошли в Альпы, быстро удлиняющиеся вечерние тени провозгласили приближение ночи. Они надеялись достичь какого-нибудь города до наступления темноты, но из-за просчетов в маршруте и небрежности форейтора они так до места и не доехали. Над головами их всплыла величественная луна, серебря перистые облака, окаймлявшие далекий горизонт. Порой обрывки облаков, несомые дыханием вечернего зефира, туманили ее лик, а затем их фантастические образы, словно полуночные призраки, таяли в темно-синем эфире. Можно было предположить, что незримые духи ушедших, летя на крыльях ласкового ночного ветерка, смотрят на тех, кого любили на земле, и вливают в души тех, к наставлениям кого в этом мире они прислушивались почти с идолопоклонническим вниманием, то спокойствие и уверенность в благости Творца, которые нам необходимо испытать прежде, чем мы уйдем следом. Такое спокойствие ощущала и мадам де Сент-Ирвин: она пыталась отмести мысли, что возникали у нее в голове, но чем больше она пыталась заглушить их, тем более ярко они представали в ее воображении.

Когда они добрались до вершины горы, внезапный треск показал им, что карета сломалась.