Перси Шелли – Застроцци (страница 113)

— Я должен ответить недвусмысленно, и я говорю: я навеки принадлежу другой! — горячо ответил Вольфштайн.

И снова слабость от избытка чувств прошла дрожью по телу Олимпии, и она упала к его ногам. Снова он поднял ее и в тревожной заботливости смотрел, как меняется ее лицо. В тот критический момент, когда Олимпия только-только пришла в себя от охватившей ее обморочной слабости, распахнулась дверь и открыла терзаемой страстью Олимпии ненавистный образ Мегалены. Воцарилась тишина, напоминающая затишье перед бурей, пока Мегалена смотрела на Олимпию и Вольфштайна. Она не говорила ни слова, но молчание еще более ужасное, чем последовавшее смятение, продолжало висеть в воздухе. Олимпия проскочила мимо Мегалены и со слабым криком «Отмщение!» выбежала на улицу, бегом бросившись к палаццо ди Анцаска.

— Вольфштайн, — дрожащим от переполнявших ее чувств голосом сказала Мегалена, — чем я это заслужила? За что мне наказание столь бесчеловечное и незаслуженное? Но нет! — добавила она более твердым голосом: — Нет! Я отпущу тебя! Я покажу, что умею выносить муки обманутой любви лучше, чем ты умеешь прятаться от внимания той, что некогда действительно боготворила тебя!

Напрасно Вольфштайн всеми способами утешал и успокаивал Мегалену. Ее била сильная дрожь, но ее душа, более возвышенная, чем вмещавшее ее тело, парила высоко и сохраняла свою твердость среди пугающего хаоса страстей.

— А теперь, — сказала она Вольфштайну, — я ухожу!

— О боже! Мегалена, дражайшая, обожаемая Мегалена! — страстно вскричал Вольфштайн. — Остановись! Я люблю тебя, я обречен вечно любить тебя: хотя бы снизойди до того, чтобы выслушать меня.

— И что хорошего из этого выйдет? — мрачно спросила Мегалена.

Вольфштайн бросился к ней. Он упал к ее ногам и воскликнул:

— Если хотя бы на мгновение моя душа когда-нибудь отвращалась от тебя, если она уклонялась от той привязанности, в которой я тебе поклялся, то пусть красная карающая длань Господа на месте повергнет меня в глубочайшие бездны ада! О Мегалена! Неужели я заклал себя на алтаре твоих совершенств в жертву необоснованной ревности? Неужели я вознесся к вершинам счастья, чтобы больнее ощутить падение, причиной коего ты являешься? О Мегалена! Если в твоей груди осталась хотя бы искра былой любви, то поверь тому, кто клянется тебе, что будет твоим, пока не исчезнут сами частицы той души, что предана одной тебе!

Он замолк. Мегалена в мрачном молчании слушала его возбужденную речь. Она смерила его суровым и твердым взглядом — он лежал у ее ног, лицом вниз и стонал.

— Какое доказательство, — нетерпеливо воскликнула Мегалена, — какое доказательство предъявит мне обманщик Вольфштайн, чтобы убедить меня в том, что его любовь по-прежнему принадлежит мне?

— Ищи доказательства в моем сердце, — ответил Вольфштайн, — которое до сих пор кровоточит от тех шипов, которые ты, жестокая, вонзила в него. Ищи его во всех моих поступках, и тогда Мегалена убедится, что Вольфштайн принадлежит ей навеки — телом и душой!

— И все же я еще не верю тебе! — сказала Мегалена. — Ибо надменная Олимпия делла Анцаска вряд ли упала бы на руки мужчины, который не предан ей полностью.

Пока еще чары Мегалены не рассеялись и ее власть над Вольфштайном была чрезвычайно сильной и полной.

— Я все еще не верю тебе, — продолжала она, и коварная улыбка расцвела на ее лице. — Я требую какого-нибудь доказательства, которое окончательно убедит меня, что я любима. Дай мне такое доказательство, и Мегалена снова будет принадлежать Вольфштайну.

— О! — печально воскликнул Вольфштайн. — Какое же еще я могу предъявить доказательство, кроме моей клятвы, что никогда ни телом, ни душой не нарушал я той присяги, что принес тебе?

— Смерть Олимпии! — мрачно ответила Мегалена.

— Что ты хочешь сказать? — ошеломленно спросил Вольфштайн.

— Я хочу сказать, — продолжала Мегалена, словно то, что она собиралась изречь, было результатом серьезного обдумывания, — что если ты хочешь снова обладать моей любовью, то до завтрашнего утра Олимпия должна умереть!

— Убить ни в чем не повинную Олимпию?

— Да!

Воцарилось молчание. Разум Вольфштайна, терзаемый тысячами противоречивых чувств, не знал, на что решиться. Он посмотрел на Мегалену — его восторженное воображение наделило ее десятикратным очарованием. И он решил, что хочет увидеть в этих лучезарных глазах, ныне мрачно устремленных в землю, любовь к себе.

— Больше ничто не убедит Мегалену в том, что Вольфштайн навеки принадлежит ей?

— Ничто.

— Тогда решено, — сказал Вольфштайн. — Решено. И все же, — пробормотал он, — за это предумышленное убийство я подвергнусь немыслимым мучениям, я буду корчиться, извиваться в духовной агонии вечно... Ах! Я не могу. Нет! — он продолжал: — Мегалена, я снова твой. Я принесу нашей любви жертву, которую ты требуешь. Дай мне кинжал, который уничтожит ту, чей вид тебе ненавистен! Обожаемая, дай мне кинжал, и я верну его тебе обагренным кровью Олимпии, ибо я погружу его в ее сердце.

— Значит, ты снова мой! Ты снова мой кумир, Вольфштайн, и я хочу любить тебя! — воскликнула Мегалена, заключая его в объятия.

Узрев, что ее сердце снова смягчилось, Вольфштайн попытался уговорить ее избавить его от пугающего доказательства его горячих чувств, но она вырвалась из его рук и воскликнула:

— Ах! Подлый обманщик, ты медлишь?

— О нет, не медлю, дражайшая Мегалена, — дай мне кинжал, и я уйду.

— Тогда следуй за мной, — ответила Мегалена. Он последовал за ней в столовую. — Сейчас идти бесполезно, только час ночи. Все в палаццо Анцаска лягут спать около двух, так что пока давай обсудим, что нам делать.

Обольстительные уговоры Мегалены, искусный выбор темы разговора настолько обаяли Вольфштайна, что, когда настал час, его жестокая душа жаждала крови невинной Олимпии.

— Что же! — вскричал он, выпивая полный кубок вина. — Час настал. Теперь я покину тебя и исторгну душу Олимпии из ее ненавистного тела.

Его ярость дошла почти до безумия, когда, надев маску и скрыв под плащом кинжал, данный Мегаленой, он быстро двинулся по улицам в сторону палаццо делла Анцаска. Он так жаждал пролить кровь Олимпии, что не бежал, а летел по молчаливым улицам Генуи. В колоннадах роскошного палаццо делла Анцаска эхом отдавались его быстрые шаги. Он остановился у высоких дверей — они были не заперты. Он незаметно вошел и, прячась за колоннами, направился туда, куда ему указала Мегалена, и затаился. Вскоре он заметил небесную фигуру очаровательной Олимпии, приближавшейся через зал. Неслышной поступью он последовал за ней, не испытывая ни малейших угрызений совести за то деяние, которое готов был осуществить. Он следовал за ней до ее покоев, где и спрятался, пока Олимпия не заснет. Он ждал этою часа с кровожадным и безжалостным терпением, пока ее глубокое дыхание не убедило его в том, что она крепко спит. Тогда он вышел из укрытия и подошел к постели, в которой лежала Олимпия. Ее светлые локоны, свободные от стягивавшей их ленты, рассыпались по ее лицу, ангельски прекрасному, которое даже во сне словно бы пылало от отказа Вольфштайна. Прерывистое дыхание приподнимало ее прекрасную грудь, и слезы, выбиваясь из-под век, текли по ее атласным щекам. Вольфштайн молча взирал на нее.

«Жестокая, бесчеловечная Мегалена! — восклицал он в душе. — Неужели только эта жертва утешит тебя?»

Снова он подавил укоры упрямой совести, снова неутолимый и необоримый пыл его любви к Мегалене толкнул его в бездну самой ужасной ярости. Он поднял кинжал и, отбросив покров с ее алебастровой груди, замер на мгновение, чтобы решить, куда вернее всего будет нанести удар. Снова печальная улыбка мягко озарила ее прелестное лицо: казалось, она улыбается навстречу ударам судьбы, но ее душа тем не менее тянулась к мерзавцу, который хотел отнять у нее жизнь. Обезумев от вида столь прекрасной невинности, даже отчаявшийся, Вольфштайн, забыв об опасности, которую он мог этим навлечь на себя, отбросил кинжал в сторону. Этот звук пробудил Олимпию, и она с удивлением уставилась на него, но тревога сменилась восторгом, когда она увидела перед собой своего кумира.

— Ты снился мне, — сказала Олимпия, едва ли понимая, что это не сон, следуя первому порыву своей души. — Мне снилось, что ты хочешь убить меня. Это ведь не так, Вольфштайн, не так! Ты ведь не убьешь ту, что обожает тебя?

— Убить Олимпию! О боже! Нет! Призываю небеса в свидетели — я никогда бы не смог так поступить!

— И, надеюсь, не поступишь, дорогой Вольфштайн. Но гони прочь такие мысли и помни, что Олимпия живет только ради тебя, и то мгновение, когда ты отнимешь у нее свою любовь, станет печатью на ее смертном приговоре.

Эти клятвы, наряду с мрачными и смертельными обетами вернуться к Мегалене как убийца Олимпии, пронеслись в голове у Вольфштайна. Он не мог сейчас совершить это деяние, его душа стала ареной чудовищной агонии.

— Ты желаешь быть моим? — воскликнула в восторге Олимпия, когда в душе ее блеснул луч надежды.

— Никогда! Я не могу, — простонал взволнованный Вольфштайн. — Я навеки нерасторжимо связан с другой.

Обезумев от этого смертельного удара, нанесенного ее мечтам о счастье, которого обманутая Олимпия так горячо ожидала, она резко вскочила с постели. Только легкая летящая ночная сорочка облекала ее формы. Ее алебастровую грудь обрамляли светлые локоны волос, свободно стекавших на плечи. Она бросилась к ногам Вольфштайна. Внезапно, словно пораженная какой-то мыслью, она вскочила и на миг замерла.