Перси Шелли – Застроцци (страница 112)

События прошлой ночи тяготили его сердце, и тяжести этой не могли развеять все развлечения Генуи: он жаждал встречи с Джинотти. Медленно тянулись часы. Каждый день он ждал его, и каждый день приносил лишь разочарование в ожиданиях.

Да и Мегалена, прекрасная, обожаемая Мегалена, тоже уже не была прежней — невинной девушкой, полагавшейся на его поддержку и полностью зависящей от него, своего защитника и покровителя. Больше не взирала она своими кроткими и лучащимися любовью очами на гордого Вольфштайна как на высшее существо, чьего взора или малейшего слова было для нее достаточно для решения спорного вопроса. Нет. Обилие удовольствий изменило былую скромную и невинную Мегалену. Теперь она очень сильно отличалась от той девушки, которая бросилась ему на грудь во время их побега из пещеры и с пылающим лицом, с улыбкой выслушала первое признание Вольфштайна в любви к ней.

Ныне, погрузившись в омут развлечений, Мегалена перестала быть прежней нежной и интересной Мегаленой, чья чувствительная душа затрепетала бы, если бы она наступила на червя и раздавила его; чье сердце упало бы при рассказе о чужих страданиях. Она стала модной красавицей и в новом своем обличии утратила свое прежнее очарование. Однако она по-прежнему горячо, исключительно и всей душой была предана Вольфштайну: его образ был выжжен в ее сердце, и стереть его не могли ни потери, ни время. Между ними никогда не было холодности; но, хотя они сами этого не осознавали и не видели, между ними поселилось равнодушие. Среди множества семей, с которыми познакомились Вольфштайн и Мегалена за время их пребывания в Генуе, ближе всего они сошлись с семейством графа делла Анцаска, которое состояло из него самого, графини и невероятно очаровательной дочери графа по имени Олимпия.

Эта девушка, средоточие очарования и благовоспитанности, соединяла в себе блеск и игривость ума и неописуемое личное обаяние. Ей шел восемнадцатый год. Привыкнув к потворству, ее страсти, от природы бурные и неудержимые, сделались непреодолимыми, и если она что-то решала для себя, то либо ее желание должно было быть удовлетворено, или цель должна была перестать существовать. Таковой была прекрасная Олимпия, и такой была ее буйная и неодолимая страсть к Вольфштайну. Его высокая величественная фигура, выразительные правильные черты лица, несколько смягченные, но полные выражения потаенного горя, надломившего разум, чьи прирожденные безудержные силы стремились к небу, — все, все говорило ей, что без него она либо прекратит свое существование, либо будет влачить жизнь, полную бесконечной и неизлечимой скорби. Вскормленная безудержным воображением, ее страсть вскоре достигла неизмеримых высот: вместо того чтобы завоевать чувство честью, щедростью, добродетелью, которые никогда не вознаграждались, она гордилась в душе тем, что нашла человека, на котором она сможет испытать свою пламенную власть; поскольку хотя прежде предмет ее не владел ее мыслями, желание заполучить этот предмет, пусть незримое, пустило в ней корни очень давно. Ложная система образования, неправильное раскрытие идей по мере их формирования — все это было применено к ее неокрепшему разуму; и снисходительность усилила страсти, которые следовало удерживать в должных рамках и которые могли бы развиться в добродетели, а не стали бы приспешниками порочной и преступной любви. Тем не менее все яростнее разгоралось пламя страсти в упрямой Олимпии по мере того, как все более высокие препятствия вставали перед ее решимостью. Ее голова шла кругом от бурного предчувствия счастья; радостное предвкушение чувственных наслаждений распирало ее грудь, однако она сдерживала кипящие эмоции своей души и решила быть достаточно хладнокровной, чтобы с уверенностью добиться своей цели.

В один из тех вечеров, когда дом Вольфштайна превращался в сцену веселья, эта идея впервые пришла в голову Олимпии и представилась ей как истинная любовь к Вольфштайну. Напрасны были беззвучные речи благородства, голос совести, который говорил ей, как вдвойне безнравственно будет пытаться отбивать возлюбленного у ее подруги Мегалены; напрасно природная скромность ее пола рисовала перед ней в истинных и ужасных цветах то, что она собиралась сделать, — Олимпия приняла решение.

Тем вечером, в одиночестве своих покоев в палаццо своего отца, она вспоминала различные события, приведшие к нынешней вспышке ее безудержной страсти, захватившей все ее мысли и сделавшей ее бесчувственной ко всему окружающему. Бешеные порывы безумного желания бушевали в ее груди: она попыталась отогнать навязчивые мысли; но чем больше пыталась она изгнать их из головы, тем ярче они вставали в ее разгоряченном и исступленном воображении.

— Разве он не ответит на мою любовь? — воскликнула она. — Неужели не ответит? Ах! Тогда кинжал наемного убийцы пронзит его сердце, и так я вознагражу его за презрение к любви Олимпии делла Анцаска. Но нет! Это невозможно. Я паду к его ногам; я поведаю ему о страсти, которая снедает меня, поклянусь, что всегда, всегда буду принадлежать ему! Неужели он посмеет отвергнуть меня? Неужели он сможет презирать женщину, чьей единственной виной является любовь, нет, преклонение перед ним, обожествление его?

Она замолчала. Страсти, бушевавшие в ее сердце, были слишком сильны, чтобы говорить о них, слишком сильны, чтобы скрывать их или сдерживать. Час был поздний, луна изливала свои мягкие яркие лучи на длинные колоннады Генуи, когда Олимпия, гонимая страстью, покинула палаццо своего отца и торопливыми неровными шагами двинулась к особняку Вольфштайна. Улицы были безлюдны; но те, кто еще бродил по ним, с легким изумлением взирали на фигурку Олимпии, легкую, стройную, как у небесной сильфиды, стремительно идущую вперед.

Вскоре она пришла к жилищу Вольфштайна и велела слуге сообщить, что прибыла та, которая желает с ним поговорить по делу срочному и секретному. Ее провели в комнаты, где она стала дожидаться Вольфштайна. Когда он вошел, на лице его были смятение и испуг; но оно быстро сменилось удивлением. Он испугался, узнав Олимпию, и заговорил так:

— Чему, синьора Олимпия, я обязан нежданным удовольствием вашего визита? Что у вас за секретное дело ко мне? — беспечно продолжал он. — Но мы только что сели ужинать, Мегалена дома, присоединитесь к нам.

— О! Если вы хотите увидеть, как я умру от ужасных мучений у ваших ног, бесчеловечный Вольфштайн, то зовите Мегалену! И ваша цель будет достигнута!

— Дражайшая синьора Олимпия, возьмите себя в руки, умоляю вас, — сказал Вольфштайн. — Что так взволновало вас?

— О! Простите, простите меня, — воскликнула она с безумной страстью. — Простите несчастную, которая не понимает, что делает! О! Я не могу противиться желанию открыться вам; я не могу не сказать вам, что я люблю вас! Я обожаю вас до безумия! Ответите ли вы на мою любовь? Но, ах, я брежу! Мегалена, ваша возлюбленная Мегалена зовет вас своим, и несчастная Олимпия должна оплакивать свои сокрушенные надежды, которые вот-вот готовы были предстать ее глазам!

— Ради бога, сударыня, возьмите себя в руки, вспомните о вашем благородном рождении и вашей красоте. Это недостойно Олимпии!

— О! — вскричала она, безумно бросившись к его ногам и разразившись рыданиями. — Что значит высокое происхождение, богатство и все преимущества, случайно доставшиеся мне? Клянусь тебе, Вольфштайн, я принесла бы в жертву не только их, но все мои надежды на грядущее спасение, даже прощение Творца, если бы потребовалось. О, Вольфштайн, добрый, милосердный Вольфштайн, взгляни же со снисхождением на женщину, чья единственная вина — непреодолимое, неугасимое преклонение перед тобой!

Она задыхалась, сердце ее бешено колотилось, глаза закатывались, и, раздираемая страстями Олимпия, в полуобморочной слабости, упала. Вольфштайн поднял ее и нежно попытался привести несчастную девушку в сознание. Очнувшись и оценив ситуацию, Олимпия словно бы в ужасе отпрянула от Вольфштайна. Ее высокий разум немедленно восстановился, и она воскликнула:

— Значит, подлый и неблагодарный Вольфштайн, ты отказываешься связать свою судьбу с моей? Моя любовь горяча и безгранична, но месть, которая обрушится на оскорбителя, куда сильнее; так что подумай хорошенько прежде, чем доводить до отчаяния Олимпию делла Анцаска!

— Сейчас не нужны никакие размышления, синьора, — холодно и решительно ответил Вольфштайн. — Человеку чести нужно лишь мгновение, чтобы увидеть то, что природа навеки вложила в его сердце, — чувство правильного и неправильного. Я связан с женщиной, которую люблю, которая доверяет мне; и чем я оправдаю ее доверие, если свяжу себя с другой? Никакое очарование, ни даже выдающаяся, несравненная прелесть прекрасной Олимпии делла Анцаска не станут мне возмещением за нарушение клятвы другой женщине. — Он помолчал. Олимпия не говорила ни слова, но словно бы ждала жестокого приговора. — Олимпия, — продолжал Вольфштайн, — простите меня! Не будь я неразрывно связан с Мегаленой, я принадлежал бы вам: я ценю вас, я восхищаюсь вами, но моя любовь отдана другой.

Страсть, от которой минуту назад задыхалась Олимпия, уступила место пылкому гневу.

— Значит, — сказала она голосом, которому придавало твердости мрачное отчаяние, — вы окончательно принадлежите другой?