Перси Шелли – Застроцци (страница 116)

Они приехали в Женеву под конец ясного, но душного дня. Недуг мадам де Сент-Ирвин усилился настолько, что представлял непосредственную угрозу, и потому ее уложили в постель. Смертельной бледностью подернулись ее щеки, которые, однако, когда она говорила, вспыхивали лихорадочным румянцем, и когда она говорила с дочерью, в ее впалых глазах горел отблеск бесплотности. Был вечер, желтые лучи солнца, заливавшего закатным сиянием край горизонта, проникали сквозь занавеси постели, и их сверкание контрастировало со смертельной бледностью ее лица. Бедная Элоиза сидела, глядя сквозь слезы на то, как меняется лицо ее матери. Молча, охваченная скорбью, она не сводила с нее глаз, ощущая, как в ней умирают все земные надежды, а убежденность в скором конце тяготила ее измученный разум. Мадам де Сент-Ирвин, обессилев, погрузилась в глубокий сон. Элоиза боялась беспокоить ее и, оцепенев от горя, сидела за занавесями. Дневное светило зашло, и сумеречные тени начали распространять темноту в этой обители смерти. Везде царило молчание и ничто не нарушало тишины, кроме прерывистого дыхания ее матери. И даже в этот кошмарный, страшный момент жизни разум Элоизы устремлял всю свою мыслительную энергию лишь на один предмет — напрасно она пыталась молиться, напрасно пыталась отвратить ужас своих раздумий, разглядывая бледные черты лица умирающей матери: ее мысли не подчинялись ей, и она дрожала, вспоминая пугающее и таинственное впечатление, которое произвел на нее мужчина, которого она видела лишь раз и которого она не любила и даже не знала. Со смутным страхом, словно опасаясь увидеть призрак, Элоиза в страхе озирала темную комнату; порой она пугалась образа, вызванного ее смятенным воображением, и едва ли не полагала, что взгляд незнакомца, когда он последний раз посмотрел на нее, был полон жуткой смеси загадочного коварства и интереса. Она не питала к нему предубеждения, скорее, он был ей отвратителен, и она с радостью больше никогда не встречалась бы с ним. Однако, если бы кто упомянул об обстоятельствах их знакомства, она то краснела бы, то бледнела, и Жанетт, их горничная, гордилась своей проницательностью, будучи в душе полностью уверена, что мамзель по уши влюбилась в гостеприимного горного охотника.

Мадам де Сент-Ирвин пробудилась и знаком подозвала дочь. Элоиза повиновалась и, упав на колени, поцеловала руку матери, в приступе горя омыв ее слезами.

— Элоиза, — сказала ее мать голосом, дрожащим от слабости, — Элоиза, дитя мое, прощай, прощай навек. Я умираю, но прежде я много хочу сказать моей любимой дочери. Ныне ты остаешься в жестоком, безжалостном мире и, возможно, о, возможно, станешь жертвой его предательства. О! — Она откинулась на подушки в приступе невыносимой боли; мимолетная живость осветила ее выразительное лицо, она улыбнулась — и умерла.

Все было тихо, и в мрачной комнате воцарились молчание и ужас. Мертвенно-желтый лунный свет коснулся лица умершей и осветил ее черты, привлекательные даже в смерти, представлявшие ужасный и кошмарный контраст с царившим вокруг мраком! Ах! Таков же был контраст между покоем, которым наслаждалась душа умершей, и страданиями, ждавшими несчастную Элоизу. Бедная Элоиза! Она потеряла почти единственного друга!

Под гнетом немого горя скорбящая девушка упала на колени. Она не говорила ни слова, не плакала, ее скорбь была слишком тяжелой для слез, но, о, сердце, ее терзала невыносимая боль. Но даже среди страхов, которые столь печальное событие должно было вызвать, мысль о том незнакомце в Альпах возносила душу Элоизы к вершинам ужаса и самого неистового отчаяния. Ибо она пыталась разогнать мысли, теснившиеся в ее мозгу в этот момент, столь судьбоносный, столь жуткий, но, увы, ее попытка была бесплодной! Она продолжала стоять на коленях, прижимая к горящим губам безжизненную руку матери, когда утренний луч поведал ей, что если она задержится здесь, то это возбудит подозрения в ее умственном расстройстве. Она встала и, покинув комнату, объявила о скорбном событии. Она раздала указания по поводу погребения. Похороны должны были быть осуществлены так скоро, как только это позволят приличия, поскольку бедная, не имевшая друзей в жизни Элоиза желала поскорее покинуть Женеву. Она написала о роковом событии сестре. Медленно тянулось время. Элоиза проводила тело матери к месту ее последнего упокоения и возвращалась из монастыря, когда какой-то незнакомец сунул ей в руку записку и быстро исчез.

«Не пожелает ли Элоиза де Сент-Ирвин встретиться со своим другом в аббатстве завтра вечером в десять часов?»

ГЛАВА VIII

— Зачем же этих слез поток?

И сердце дрогнуло в груди!

Его дыханье пресеклось,

Он взглядом бешеным глядит,

Который мог бы Смерть сразить,

Когда, костлява и страшна,

Подобно призраку стоит

Над умирающим она.

Да, они бежали из Генуи, они спаслись от погони и ускользнули от правосудия, но не могли скрыться от угрызений яростной и мстительной совести, которая своими жестокими шипами терзала их везде, куда бы они ни направлялись. Удача благоприятствовала им, поскольку удача порой в этом мире бывает на стороне нечестивых. Вольфштайн получил известие, что в Богемии умер его дядюшка, сказочно богатый, и завещал ему все свое имущество. Туда и отправился Вольфштайн вместе с Мегаленой. Путешествие ничем особенным не отличалось, достаточно сказать, что они прибыли туда, где находилось новое имение Вольфштайна.

Мрачные и пустынные пейзажи окружали не менее заброшенный замок. Печальные вересковые пустоши тянулись вокруг, насколько хватало взгляда. Лишь отдельные сосны да дубы, сотрясаемые громовыми раскатами, нарушали монотонность пейзажа. Описывать замок нет смысла — как все замки богемских баронов, он представлял собой смесь готической и варварской архитектуры. Над темными просторами светилась мутная луна, чуть подсвечивая могильным светом низкие густые облака (ибо висевший низко над горизонтом ущербный месяц десятикратно усиливал жуткую пустоту пейзажа); ночная птица наполняла глухой слух вечера пугающими криками, разгоняя более ничем не потревоженную тишину. Таков был унылый привет их нового обиталища.

Они сошли у старинного входа и, пройдя сквозь обширный и неуютный зал, были препровождены в не менее обширную гостиную. Разожженный камин придавал немного уюта в вечернем холоде поздней осени, и Вольфштайн, уладив домашние дела, проговорил с Мегаленой до полуночи.

— Но ты так до конца и не объяснил мне, — сказала Мегалена, — той тайны, что окружала того странного человека, с которым мы встретились на постоялом дворе в Брено. Мне кажется, я один раз видела его, иначе бы я не думала о той встрече.

— На самом деле, Мегалена, я не знаю никакой тайны. Я думаю, что это был сумасшедший, или он хотел, чтобы мы так подумали. Лично я с тех пор ни разу не вспоминал о нем, да и не намеревался.

— Неужели? — послышался голос, приковавший к месту пораженного ужасом Вольфштайна. Обернувшись, он в мучительном страхе увидел Джинотти собственной персоной, Джинотти, чей взгляд всегда заставлял его бледнеть. Он стоял, глядя на него с холодным и бесстрашным презрением.

— Неужели? — продолжал таинственный странник. — Ты никогда не собирался вспоминать обо мне? Обо мне, который улавливал зарождение каждой твоей мысли, понимая, куда я могу ее направить, ради какой великой цели каждая из них зарождалась. Ах, Вольфштайн, благодаря мне ты... — он замолк, улыбаясь с торжествующим превосходством.

— О, делай со мной, что пожелаешь, странное и необъяснимое существо! Делай, что хочешь! — воскликнул Вольфштайн, когда безумный ужас захлестнул его потрясенную душу. Мегалена сидела неподвижно — да, она была удивлена, но еще больше ее удивило, что такое событие смогло ошеломить Вольфштайна, ибо даже сейчас он стоял и в немом ужасе взирал на величественную фигуру Джинотти.

— Глуп же ты, если отрекаешься от меня, — продолжал Джинотти уже не таким торжественным тоном, но более суровым. — Пообещаешь ли ты мне, что, когда я приду потребовать того, что ты пообещал мне в Брено, я не встречу ни страха, ни колебаний и что ты исполнишь то, в чем мне поклялся, и эта клятва будет нерушима?

— Да, — ответствовал Вольфштайн.

— Поклянись.

— Пусть Господь воздаст мне по мере того, как я сдержу клятву!

— Тогда покончим с этим, — сказал Джинотти.— Вскоре я потребую от тебя исполнения клятвы, а теперь прощай. С этими словами Джинотти поспешил прочь, вскочил на коня, стоявшего у ворот, и быстро поскакал по вересковым пустошам. Его силуэт растаял в ярком лунном свете, и, когда напряженные глаза Вольфштайна уже не видели его, наваждение рассеялось.

Не слушая горячих расспросов Мегалены, он упал в кресло в глубокой и мрачной меланхолии. Он не отвечал ей, но, погрузившись в поток мучительных мыслей, продолжал молчать. Даже улегшись спать и порой погружаясь в короткую дрему, он снова просыпался, когда ему казалось, что над ним склоняется Джинотти, и тот последний пугающий взгляд, который он бросил на него, мучительно леденил его душу. Медленно тянулось время для Вольфштайна. Хотя Джинотти уехал и был уже, наверное, далеко, он не выходил из его смятенных мыслей, его образ запечатлелся в его памяти ужасной и незабываемой картиной. Часто бродил он по вересковым пустошам. В каждом вздохе ветра, летящего над рассеянными остатками некогда бывшего здесь леса, слышался ему голос Джинотти. В каждом темном углу, облюбованном нисходящими тенями мрачной ночи, ему виделась его фигура, и его пугающий взгляд пронзал терзаемого совестью Вольфштайна. Упавший лист, порскнувший из-под ног среди вереска заяц заставляли его содрогаться от страха; и даже среди пугающего одиночества его неодолимо тянуло искать уединения. Чары Мегалены более не утешали его душу: эфемерна дружба нечестивых, и невольное отвращение следует за привязанностью, основанной на иллюзорной ткани страсти или интереса. Она закономерно тонет в бездне скуки или сменяется апатией и безразличием, вполне заслуженными.