Перси Шелли – Застроцци (страница 110)

— Он не принимает отказа, синьор, — сказал хозяин, извиняясь, и покинул комнату.

Незнакомец подошел к столу, за которым сидели Вольфштайн и Мегалена, и сорвал маску. Это был Джинотти. Вольфштайн невольно вздрогнул от ужаса. Он вскочил. Мегалена удивилась.

Наконец Джинотти нарушил жуткое молчание.

— Вольфштайн, — сказал он, — я спас тебя от неминуемой смерти. Лишь благодаря мне Мегалена с тобой. Что я получу взамен?

Вольфштайн посмотрел ему в лицо — оно было строгим и суровым, но на нем не было того жуткого выражения, которое прежде заставляло его вздрагивать от ощущения опасности.

— Мою вечную благодарность, — помедлив, ответил Вольфштайн.

— Обещай тогда, что когда я, нищий и бесприютный, попрошу твоей защиты, когда я попрошу выслушать то, что я захочу поведать, ты выслушаешь меня. Когда я умру, ты похоронишь меня, чтобы душа моя забылась вечным покоем небытия. Только так ты сможешь отплатить мне за то добро, что я тебе сделал.

— Хорошо, — ответил Вольфштайн. — Я сделаю все, что ты просишь.

— Поклянись! — воскликнул Джинотти.

— Клянусь.

Джинотти резко вышел прочь, послышался звук его шагов, спускавшихся по лестнице, и, когда они затихли, с души Вольфштайна словно упал камень.

— Как этот человек спас тебя? — спросила Мегалена.

— Он был из нашей шайки, — уклончиво ответил Вольфштайн, — и как-то раз, когда мы выехали на дело, его пуля вошла в сердце человека, который иначе снес бы мне саблей голову.

— Дорогой Вольфштайн, кто ты, откуда? Ты же не всегда был разбойником?

— Это так, любимая. Но рок не позволяет мне рассказывать о том, что было до того, как я связался с бандитами. Дражайшая моя Мегалена, если ты меня любишь, никогда не спрашивай меня о моем прошлом, но удовлетворись тем, что мое будущее будет посвящено тебе, одной тебе.

Мегалена удивилась, но, хотя ей очень хотелось приоткрыть покров тайны, которой окутал себя Вольфштайн, воздержалась от вопросов.

Таинственный визит Джинотти произвел слишком сильное впечатление на Вольфштайна, чтобы от мыслей о нем легко можно было избавиться. Напрасно он пытался казаться беспечным и безмятежным в разговоре с Мегаленой. Он хотел было утопить эту мысль в вине — но напрасно. Странное требование Джинотти холодило его грудь, как кусок льда. Наконец, поскольку было уже поздно, они пошли каждый в свою комнату.

Ранним утром следующего дня Вольфштайн встал, чтобы сделать необходимые приготовления к путешествию в Геную, отрядив вперед слугу, которого нанял в Брено, приготовить им жилье ко времени их приезда.

Незачем поминутно описывать все подробности их путешествия.

Наутро четвертого дня они были уже неподалеку от города. Они обдумали план, которого им следовало придерживаться, и вскоре, прибыв в Геную, поселились в особняке в самом дальнем конце города.

ГЛАВА III

Откуда ты и кто ты, мерзкий образ,

Что смеет заступать мне путь, являя

Уродливый свой лик?

Шло время, и в новой своей обители Мегалена и Вольфштайн жили, не боясь ударов мстительного рока.

Вольфштайн позволил пройти некоторому времени, прежде чем заговорить с Мегаленой о предмете, который более всего беспокоил его сердце, — о ней самой. Как-то вечером, охваченный страстью, которая по их обоюдному влечению стала неодолимой, он бросился к ее ногам и признавшись в безудержной любви, потребовал в ответ такой же. Какая-то искра добродетели еще горела в груди несчастной девушки, и она попыталась не поддаться соблазну, но Вольфштайн, схватив ее за руку, сказал:

— Неужели моя обожаемая Мегалена стала жертвой предрассудка? Неужели она верит, что Тот, Кто сотворил нас, наделил нас страстями, которые никогда не должны быть утолены? Неужели она полагает, что Природа создала нас ради того, чтобы мы мучили друг друга?

— Ах! Вольфштайн, — нежно сказала Мегалена, — встань! Ты прекрасно знаешь, что цепь, связавшая меня с тобой, неразрушима, ты знаешь, что я должна быть твоей, так к чему же эта мольба?

— Это мольба к твоему собственному сердцу, Мегалена, ибо если мое воображение не столь красноречиво, чтобы убедить твою нерешительную душу, то я не пожелал бы владеть шкатулкой с драгоценным камнем, которым я недостоин обладать.

Мегалена невольно испугалась силы его страсти, она ощутила, насколько она в его власти, и обратила взор на его лицо, чтобы понять смысл его слов. Его глаза сияли от льющей через край открытой любви.

— Да! — вскричала Мегалена. — Да, прочь, предрассудки! Вновь благоразумие воцаряется на своем троне и убеждает меня, что принадлежать Вольфштайну — не преступление. О Вольфштайн! Если на миг Мегалена поддалась слабости своей природы, то поверь — она знает, как исцелиться, как явиться вновь в истинности своего характера. Прежде чем я узнала тебя, пустота в душе моей, бесцветное безразличие к тому, что ныне влечет меня, свидетельствовали о твоем незримом царстве. Мое сердце жаждало чего-то, что оно ныне обрело. Я не стыжусь, Вольфштайн, откровенно сказать, что это — ты. Будь моим, и пусть наша любовь окончится только с нашей жизнью!

— Она никогда, никогда не кончится! — восторженно воскликнул Вольфштайн.

— Никогда! Что может разорвать узы, скованные сродством чувств, закаленные единством душ, которое будет длиться до тех пор, пока не распадутся составляющие их частицы разума? О! Это не закончится никогда, ибо когда в муках предсмертной агонии природы разорвется сама ткань этого бренного мира, когда рассыплется сама земля и лик небес свернется перед нашими глазами как свиток — и тогда мы найдем друг друга и в вечном, незримом, пусть нематериальном единении будем мы существовать в вечности.

Однако любовь, с которой Вольфштайн взирал на Мегалену, какой бы ни была сила его чувств, кипучих и неудержимых поначалу, была не той природы, которая длится вечно. Она была похожа на пламя метеора в ночи, который вспыхивает на мгновение во тьме и исчезает. Но все же в тот момент он ее любил — по крайней мере он горячо обожал ее личность и внешность, и это, вне зависимости от разума, было любовью.

Время, благословенное взаимной страстью, если можно так сказать, быстро летело для Мегалены и Вольфштайна. Не было ни единого события, достойного упоминания, которое могло бы нарушить их уклад бытия. Наконец, устав даже от удовольствий, которые наскучили со временем, они начали выходить в свет. Как-то вечером, где-то через месяц после их прибытия в Геную, они отправились на прием к герцогу ди Тиче. И там Вольфштайн вдруг почувствовал взгляд из толпы. Его охватили непонятные чувства, напрасно он укрывался в различных уголках салона, чтобы избавиться от этого настойчивого взгляда. Он даже в душе не мог понять, что за чувства пробудились в нем. Однако сердцем он понимал, что это нечто неописуемо ужасное. Он понимал, что где-то уже видел этого незнакомца, но он забыл о Джинотти — ибо это был именно Джинотти, от чьего пронзительного взгляда бледнел Вольфштайн. Это был Джинотти, странный и пугающий взгляд Вольфштайн тщетно пытался изгнать из мыслей. Его глаза, неотвратимо привлеченные сферой холодного ужаса, окутывавшего Джинотти, напрасно устремлялись в пространство, тщетно пытался он сосредоточиться на иных предметах. Пожаловавшись Мегалене на внезапное недомогание, Вольфштайн уехал вместе с ней, и они быстро достигли порога своего особняка. Оказавшись там, Мегалена участливо спросила Вольфштайна о причине его недомогания, но его уклончивые ответы и бессвязные восклицания вскоре заставили ее предположить, что это не телесный недуг. Она молила его поведать ей о причине его дурного самочувствия, однако Вольфштайн, желая скрыть от Мегалены истинную причину своего состояния, уклончиво сказал ей, что у него сильно закружилась голова от духоты в зале. Она прекрасно поняла по его поведению, что он не сказал ей правды, но сделала вид, что удовлетворена, решив в будущем открыть ту тайну, которой он так явно окружил себя. Улегшись в постель, Вольфштайн не мог успокоиться, ибо его разум раздирали порывы страстей; он размышлял над таинственным появлением Джинотти, и чем больше он думал, тем сильнее он запутывался. Этот странный взгляд Джинотти, осознание, что он полностью во власти такого непонятного существа, понимание, что куда бы он ни уехал, Джинотти может последовать за ним — все это тяготило сердце Вольфштайна. Он не понимал, какую связь его преступления могут иметь с этим таинственным человеком, наблюдавшим за ним, и это вызывало у него жуткую отвратительную череду воспоминаний в своем смятенном воображении, думая, что, хотя сейчас он наслаждается юностью, здоровьем и силой, придет час, страшный час воздаяния, когда у ног его разверзнется пасть вечного проклятия, и он, сжавшись, будет стоять перед судом Господа, оскорбленного им. Бессознательное желание избежать смерти стало его навязчивой идеей. Некоторое время он думал об этом, затем со скорбью должен был убедиться в невозможности этого и потому попытался сменить направление своих мыслей.

Пока эти мысли терзали его, им незаметно овладевал сон, но даже в сновидениях его присутствовал Джинотти. Ему снилось, что он стоит на краю ужасного обрыва, о подножие которого с оглушительным ревом разбиваются океанские волны. Над головой его черноту ночи разорвала голубоватая вспышка молнии, и гулкий раскат грома неистово прокатился по скалам. По гребню скалы, на которой он стоял, к нему приближалась фигура более страшная, чем способно нарисовать человеческое воображение, и это существо уже готово было повергнуть его вниз, с вершины скалы, когда появился Джинотти и вырвал его из когтей чудовища, но только он сделал это, как тварь сбросила самого Джинотти с обрыва, и последний его крик унес порыв ветра, летевший над грудью океана. Смутные видения заполонили сознание Вольфштайна, и он проснулся утром беспокойным и невыспавшимся.