Перл Бак – Восточный ветер – Западный ветер (страница 26)

Отец по-прежнему хранил молчание. Все с той же улыбкой он отпил из нефритовой чашки, а затем наконец сказал:

– Чужеземный цветок обладает редкой красотой. Ее глаза подобны аметистам, а плоть бела, как миндаль. Она нас очень порадовала, не правда ли? Поздравляю, скоро ты получишь от нее маленькую игрушку!

Отец снова налил себе выпить и продолжил со свойственным ему добродушием:

– Присядь, сын мой. Не утомляй себя понапрасну.

Он жестом предложил моему брату сесть, после чего извлек из ящика стола еще одну чашку и наполнил ее. Брат, впрочем, от вина отказался и продолжал стоять.

– Что, не любишь вино? – Густой голос отца лился легко и плавно. Сделав глоток, он вытер губы тыльной стороной ладони и опять улыбнулся. Наконец, видя, что мой брат полон решимости дождаться ответа, он сказал: – Я подумаю над твоей просьбой, сын мой. А сейчас у меня полно дел. Смерть твоей матери повергла меня в глубокую печаль. Я не в силах ни на чем сосредоточиться. Вечером я уезжаю в Шанхай – немного отвлечься, чтобы не заболеть от всех этих горестей. Передай мои поздравления будущей матери. Пусть ваш сын будет подобен цветку лотоса! А теперь прощай, сын мой… Хороший, достойный сын!

Все с той же улыбкой он встал, удалился в соседнюю комнату и задернул занавеску.

Пересказывая мне эту сцену, брат говорил об отце как о чужом человеке, настолько велика была его ненависть. Еще с детства нас учили, что мужчина не должен ставить любовь к женщине превыше любви к родителям. Это грех по отношению к предкам и богам. Но разве слабое человеческое сердце в силах сдержать поток любви? Любовь наполняет его, хочет оно того или нет. Почему древние, при всей своей мудрости, не знали этого? Я больше ни в чем не виню брата.

Как ни удивительно, тяжелее всего переживает иностранка. Даже неприязнь моей матери не доставляла ей такого огорчения. Она убита безразличием отца. Узнав о том, что произошло между ним и ее мужем, она разозлилась.

– Значит, его доброта была притворной? Я думала, что нравлюсь ему, и верила, что нашла в нем друга. Для чего же тогда… О, какое он чудовище!

Потрясенная столь откровенными словами о старейшине, я посмотрела на брата, ожидая, что он упрекнет жену. Однако тот молча стоял с опущенной головой. Я не видела его лица. Внезапно глаза иностранки, до той минуты говорившей холодно и отчужденно, расширились, словно от ужаса. Она подбежала к мужу и расплакалась.

– Ох, любимый, давай уедем из этого ужасного места!

Меня удивило столь внезапное проявление чувств. Брат, однако, заключил жену в объятия и что-то зашептал. А я удалилась, исполненная тревоги за них и сомнений относительно будущего.

20

И вот, сестра, наш отец принял решение! С ним нелегко смириться, но лучше так, чем жить ложной надеждой.

Вчера он отправил к брату официального представителя – нашего троюродного кузена. Отдохнув и выпив чаю в гостевой комнате, посыльный передал волю отца в следующих выражениях:

– Слушай, сын нашего клана, что ответил отец на твою просьбу – и члены клана Ян, все до единого, солидарны с ним:

«Мы отказываемся признать иностранку одной из нас. В ее жилах всегда будет течь другая кровь. Ее сердце живет по чужим законам. Плоды ее чрева никогда не станут потомками Хань. Когда кровь нечиста, сердце не в состоянии сохранять твердость. Кроме того, ее сыновья не будут допущены в зал предков. Разве мыслимо, чтобы чужаки преклоняли колени перед древним и священным родом Великих Старейшин? Это привилегия людей с чистой родословной, тех, в ком течет незамутненная кровь Древних».

– Твой отец щедр и посылает тебе тысячу монет серебром. Когда ребенок появится на свет, заплати его матери, пусть она возвращается к себе на родину. Ты достаточно наигрался, пора подумать об обязанностях. Женись на той, кто тебе предначертан. Дочь Ли начинает терять терпение. Ее семья любезно согласилась отложить свадьбу до тех пор, пока ты не возьмешься за ум. О твоем помешательстве знает уже весь город – позор и бесчестье для нашего клана! Они больше не согласны ждать и заявляют о своих правах. Брак нельзя откладывать. Молодость скоротечна, а лучшие сыновья – те, что зачаты и рождены в молодости.

Он вручил моему брату тяжелый мешок с серебром.

Бросив его на землю, брат пронзил гостя острым, как лезвие кинжала, взглядом. Гнев, нараставший под маской холодности, внезапно прорвался наружу, словно молния посреди ясного неба.

– Возвращайся к нему! – закричал он. – И передай, чтобы оставил деньги себе! Отныне у меня нет отца. Нет семьи… Я отказываюсь от родового имени! Вычеркните меня из книг! Мы с женой уедем отсюда. С сегодняшнего дня мы будем свободны, как свободна молодежь в других странах. Мы дадим начало новой расе, свободной от губительных древних оков!

И он вышел из комнаты.

Подняв мешок, посыльный пробормотал:

– Ах, ведь есть другие сыновья… Есть другие!..

С тем он и вернулся к отцу.

Теперь ты понимаешь, сестра, почему для мамы было лучше умереть? Доживи она до сегодняшнего дня, как бы все это вынесла? Видеть, как сын наложницы занимает место ее первенца и наследника!

Мой брат остался ни с чем. Его доля в семейном имуществе отойдет семейству Ли в уплату за нанесенное оскорбление. По словам Ван Да Ма, они уже подыскивают другого мужа для дочери, бывшей невесты моего брата.

На какую жертву пошел брат из любви к иностранке!

Он ни словом не обмолвился о своей жертве той, которая ждала ребенка, – дабы ничто не омрачило ее счастья. Сказал только:

– Давай уедем отсюда, любовь моя. Нам никогда не обрести дом в этих стенах.

Обрадованная, иностранка охотно последовала за ним. Мой брат навсегда покинул дом предков. Никто даже не пришел попрощаться. Только старая Ван Да Ма простерлась перед ним ниц, коснувшись лбом земли, и со слезами воскликнула:

– Возможно ли, чтобы сын моей госпожи покинул этот дом? Жизнь моя кончена! Конец всему!

Они поселились на Мостовой улице в маленьком двухэтажном домике, похожем на наш. Брат за это короткое время возмужал и стал спокойнее. Впервые в жизни ему приходится думать о том, как заработать на пропитание и одежду. Каждый день с самого утра он ходит в государственную школу давать уроки – он, который никогда не вставал, пока солнце не поднимется высоко в небе. Взгляд его решителен; он меньше говорит и реже улыбается. Однажды я рискнула спросить:

– Ты о чем-нибудь жалеешь, брат?

Сверкнув на меня глазами, он с жаром ответил:

– Ни о чем!

Ах, думаю, мама ошибалась… В нем нет ничего от отца. Свою непреклонность он целиком унаследовал от нее.

Угадай, что произошло, сестра! Я рассмеялась, когда услышала, а потом вдруг, не знаю почему, заплакала.

Вчера мой брат проснулся оттого, что в дверь его дома громко постучали. Он пошел открывать сам, поскольку в настоящее время они держат только одну служанку, и, к своему изумлению, увидел на пороге Ван Да Ма. Старуха прибыла на тележке вместе со всеми пожитками, уместившимися в большую плетеную корзину и узелок из синей ткани.

– Я приехала, чтобы поселиться с сыном моей госпожи и служить ее внуку, – с величайшим спокойствием и достоинством заявила она.

Тогда брат спросил:

– Разве ты не знаешь, что я больше не считаюсь сыном своей матери?

Твердо сжимая в одной руке узелок, а в другой – корзину, Ван Да Ма упрямо ответила:

– Вот еще! Что вы такое говорите? Не я ли приняла вас из рук матушки, когда вы были росточком не больше фута и голенький, точно рыба? Не я ли кормила вас грудью? Вы тот, кем являетесь с рождения, и ваш сын тоже. Я все сказала!

Брат не нашел, что ответить. Ван Да Ма действительно знала нас всю нашу жизнь и едва ли могла считаться простой служанкой. Пока он колебался, гостья втащила пожитки в маленький холл и с тяжелым пыхтением (все-таки она уже немолода и в последнее время располнела) принялась рыться за пазухой в поисках кошелька. Обнаружив его, Ван Да Ма вступила в ожесточенный спор с возчиком насчет платы за проезд и таким образом утвердилась в новом доме.

Все это она сделала в память о моей матери. Казалось бы, глупо уделять столько внимания служанке, и тем не менее, когда мой брат говорит о ней, в его смехе слышится нотка нежности. Он рад ее приезду и тому, что сын будет играть и спать на руках старой няни.

Сегодня утром Ван Да Ма пришла засвидетельствовать мне свое почтение, и я нашла ее такой же, как всегда. Можно подумать, она много лет провела в доме моего брата, хотя мне известно, что ее до глубины души удивляют некоторые вещи. По словам брата, она делает вид, что не замечает ничего странного, однако лестница вызывает у нее особое недоверие, и ему пока не удалось уговорить Ван Да Ма подняться по ступенькам в чьем-либо присутствии. Сегодня она призналась, что не вынесла перемен, произошедших в доме моей матери.

По словам Ван Да Ма, толстая наложница заняла место Первой жены, о чем было объявлено перед священными табличками в зале предков. Теперь она ходит с важным видом в красных и пурпурных одеждах, а руки ее унизаны кольцами. Более того, она переехала в матушкины покои! Узнав об этом, я поняла, что никогда туда не вернусь.

Ах, бедная мама!

Брат особенно нежен со своей женой с тех пор, как бросил все ради нее. Тот, кто всю жизнь провел в комфорте благодаря отцовскому богатству, теперь беден. Зато он знает, как сделать ее счастливой.