Перл Бак – Восточный ветер – Западный ветер (страница 25)

Я не могу думать ни о ком, кроме нее.

19

Неужели минуло четыре месяца, сестра? Я ношу в волосах белый шнурок в знак траура по своей достопочтенной матери. Моя жизнь идет своим чередом, однако я уже не та, что прежде. Боги отняли источник моего существования, отрезали плоть, давшую начало моей плоти, и кость, из которой сделаны мои кости. Рана моя не перестает кровоточить.

И все-таки я думаю вот о чем: если главному желанию матери не было суждено исполниться, возможно, боги проявили милосердие, забрав ее из переменчивого мира, который она не могла понять? Для нее настали трудные времена. Да и как бы она вынесла то, что произошло дальше? Впрочем, обо всем по порядку, сестра.

Едва похоронная процессия миновала главные ворота, наложницы затеяли ожесточенный спор из-за того, кто теперь станет первой женой. Каждая из них стремилась занять место моей матери и получить вожделенное право надевать красное, чего им, как наложницам, не дозволялось. Каждая мечтала, чтобы ее гроб со всеми почестями пронесли через главный вход, ибо, как ты знаешь, сестра, гроб наложницы выносят только через боковые ворота. Каждая стремилась перещеголять другую в надежде заново привлечь внимание отца.

Говоря «каждая», я забываю о Ламэй.

Многие месяцы, растянувшиеся на несколько лет, она провела в семейном поместье за городом, и мы, сраженные тяжкой утратой, забыли сообщить ей о маминой смерти. Новость дошла до нее через отцовского управляющего только спустя десять дней. Все эти годы, с тех самых пор как прошел слух о новой наложнице, Ламэй жила совсем одна, не считая прислуги и сына. Правда, отцовское намерение так и не осуществилось. Он утратил интерес еще до окончания переговоров и решил, что женщина не стоит тех денег, которые за нее просят. Несмотря на это, Ламэй не смогла забыть, что отец хотел променять ее на другую, и осталась в деревне. Сам же он, испытывая неприязнь к сельской жизни, там не бывал.

Получив известие о маминой смерти, Ламэй тотчас приехала и поспешила в храм, где покоятся бренные останки усопшей, молча припала к гробу и плакала три дня, отказываясь от пищи. Когда я узнала об этом из уст Ван Да Ма, то отправилась туда, заключила ее в объятия и забрала к себе домой.

Ламэй сильно изменилась. От прежней веселости и беззаботности не осталось следа. Она больше не одевается в яркие шелка, ведет себя сдержанно и мало говорит. Услышав о спорах наложниц между собой, она презрительно поджала бескровные губы. Похоже, только ей не хочется стать Первой женой.

Она избегает любых упоминаний о моем отце. Говорят, она поклялась отравить себя, если он посмеет еще раз к ней приблизиться. Вот так ее любовь переросла в ненависть.

Известие о том, что мой брат женился на иностранке, она встретила молча, словно мои слова до нее не дошли. Когда я вновь заговорила об этом, Ламэй равнодушно выслушала меня и ответила тихим и острым, как лед, голосом:

– К чему столько шума и разговоров о том, что заложено природой? Разве при таком отце стоит ждать верности от сына? Он в плену страсти. Я знаю, как это бывает. Погоди, вот родится ребенок, и все ее очарование слетит, как обложка слетает с книги. Разве он захочет читать такую книгу, даже если в ней говорится о любви?

И Ламэй утратила интерес к дальнейшему обсуждению. За четыре дня, проведенных в моем доме, она больше не упоминала и об отце. Былая веселость и жажда любви покинули ее. Осталась только злоба на весь мир, холодная и полная змеиного яда. Временами она меня пугала. Уже после отъезда Ламэй я поведала о своих страхах мужу. Он долгое время держал мою руку в своих ладонях и наконец сказал:

– Она отвергнутая женщина. У нас не принято считаться с женщинами, а она не из тех, кто воспринимает любовь легкомысленно, и потому ей особенно тяжело.

Какая ужасная вещь – любовь, если она не может свободно перетекать из одного сердца в другое!

Когда траур по моей матери закончился, Ламэй вернулась в деревню.

Что касается наложниц, ничего нельзя было решить окончательно до тех пор, пока жена моего брата не получит законный статус, который позволил бы ей претендовать на роль хозяйки дома. Дело осложнялось еще и тем, что семья Ли, чья дочь до сих пор была помолвлена с моим братом, почти ежедневно присылала через посредника сообщения с требованием немедленно заключить брак.

Брат, разумеется, держал это в тайне от иностранки, однако я знала о возникших затруднениях и не удивлялась тому, что на его изможденном лице все чаще мелькает тревога. Хотя он не присутствовал на встречах с посредником, отец не упускал случая пересказать – с нарочитой небрежностью и смехом, – о чем они говорили.

После смерти матери любовь между братом и чужестранкой вспыхнула с новой силой, из-за чего всякий разговор о другом браке был для него сродни удару ножа в живот. Иностранка, всегда недолюбливавшая мою мать, проявила, однако, большое терпение и нежность, когда брат начал винить себя в излишней суровости к больной матери и ее преждевременной кончине. Она выслушивала покаянные речи мужа и мягко направляла его мысли на будущего ребенка. Другая на ее месте с презрением отмахнулась бы от причитаний. Но иностранка мудра. Когда мой брат заводил речь о добродетелях матери, она не спорила и снисходительно молчала о своих с ней отношениях. Более того, она восхищалась несгибаемой волей покойницы, пускай даже направленной против нее. Излив таким образом скорбь, брат освободил сердце, и оно вновь наполнилось любовью к жене.

Так они жили вдвоем, отрезанные от остального мира. Какое-то время я их почти не видела. Они как будто пребывали в далекой стране, где никто и ничто не могло их потревожить. Когда я приходила в гости, они приветствовали меня с неизменной теплотой и тут же забывали о моем присутствии; их взгляды вели безмолвный диалог друг с другом, даже если губы обращались ко мне. Едва они оказывались в разных концах комнаты, их непроизвольно тянуло друг к другу, пока один из них не обретал успокоение подле другого.

Вероятно, именно в те дни заново обретенного счастья мой брат осознал, как ему следует поступить. Некое спокойствие снизошло на его душу и тело, и в нем утвердилось намерение пожертвовать всем ради жены.

Наблюдая за ними, я с удивлением отметила, что на сердце у меня спокойно. До своего брака я сочла бы непристойным подобное проявление чувств между мужчиной и женщиной. Недоступное моему пониманию, оно выглядело безнравственным в моих глазах. В те времена я недооценивала значение любви, полагая, что она годится только для наложниц и рабынь.

А теперь посмотри, как сильно я изменилась и сколь многому меня научил мой господин! До встречи с ним я не знала ничего.

Итак, брат с иностранкой жили вдвоем, с надеждой глядя в будущее.

В отличие от моего брата, она была совершенно счастлива. После смерти матери с нее будто упали оковы. Для чужестранки больше не имело значения, что она не принадлежит к нашей семье. Как будто ребенок, растущий в утробе, избавил ее от прежних страхов. Теперь она думала только о муже, о себе и об их нерожденном малыше. Чувствуя его шевеление, она с улыбкой сказала:

– Этот маленький человечек научит меня всему. Вместе с ним я стану частью вашей страны и вашей расы. Благодаря ему я лучше узнаю его отца – каким он был в детстве, до того, как стал мужчиной. Я больше не буду чувствовать себя одинокой и чужой.

Затем она обратилась к мужу:

– Теперь неважно, примет меня твоя семья или нет. Твоя плоть и кровь во мне, и я рожу тебе сына, который будет одним из вас.

Однако моего брата такое положение дел не устраивало. Он любезно выслушал жену, а затем, кипя от гнева на отца, вышел из комнаты и обратился ко мне:

– Если бы речь шла только о нас, мы прожили бы одни, но ведь речь идет о ребенке. Имеем ли мы право лишать его наследства?

Что я могла ему ответить? Мне неведома мудрость.

И вот, когда приблизился срок и появления малыша ждали со дня на день, мой брат вновь пошел к отцу, чтобы добиться официального признания своей жены. Я расскажу тебе – с его слов, – что произошло дальше.

Он вошел в отцовские покои, подбадривая себя тем, что в прошлом его жена пользовалась благосклонностью главы семейства. Хотя многое говорилось и делалось отнюдь не из вежливости, брат питал надежду, что в результате могла возникнуть некоторая искренняя симпатия. Он поклонился и сказал:

– Достопочтенный отец! Теперь, когда Первая жена, моя почтенная мать, отправилась к Желтым источникам, я, ваш недостойный сын, умоляю выслушать меня.

Отец сидел за столом и пил вино. При этих словах он чуть заметно кивнул и улыбнулся, затем с той же улыбкой наполнил из серебряного графина маленькую нефритовую чашку, которую держал в руке, и сделал пару глотков. Воодушевленный его молчанием, брат продолжил:

– Несчастная моя супруга подобна чужеземному цветку, который мечтает обрести место среди нас. По западному обычаю мы состоим в законном браке, и в глазах своих соотечественников она – моя Первая жена. Тем важнее, чтобы ее признали таковой по законам нашей страны, поскольку она носит моего первенца.

Бывшая Первая жена покинула нас, и мы вечно будем оплакивать эту потерю. Однако теперь жена ее сына должна занять подобающее место в цепи поколений. Чужеземный цветок хочет стать одной из нас и обзавестись общими корнями – так сливовый побег прививается к родительскому стволу, прежде чем принести плоды. Она желает, чтобы ее дети принадлежали к нашей древней небесной расе. Требуется только признание нашего отца, чьи милости в прошлом стали для нее большим утешением.