Перл Бак – Дом разделенный (страница 70)

– Прощай же! Когда ты вернешься, меня здесь не будет. Возможно, это наша с тобой последняя встреча…

Сидя в поезде, Юань вспоминал, какой Мэн был высокий, смелый и горделивый в военной форме, и как стремительно он ушел, едва успев договорить свою речь.

Поезд, покачиваясь, ехал дальше. Юань вздохнул, осмотрелся и подумал, что в поездах всегда можно встретить одних и тех же людей – толстых купцов в шелках и мехах, солдат, студентов, матерей с плачущими детьми. Тут Юань приметил на сиденье по другую сторону прохода двух молодых людей, братьев, явно только что вернувшихся из чужих стран. Платье на них было новое и скроенное по последней заграничной моде: внизу короткие широкие брюки, яркие чулки и желтые кожаные туфли, а сверху – толстые вязаные свитера с иностранными буквами, вышитыми на груди. В руках они держали новенькие кожаные портфели. Оба громко смеялись и свободно общались на иностранном языке, а у одного в руках был заграничный струнный инструмент. Он то и дело принимался бренчать на нем, и иногда они оба запевали какую-нибудь заграничную песню, и тогда пассажиры удивленно оборачивались на странный шум. Юань прекрасно понимал, о чем они говорят, но не подавал виду, что понимает, потому что был слишком изможден и сокрушен. Когда поезд остановился, один из братьев сказал другому:

– Чем раньше откроем фабрики, тем быстрее эти несчастные твари начнут работать на нас!

В другой раз он услышал, как второй брат накинулся на прислужника и ругал его на чем свет стоит за грязную тряпку для протирки чайных пиал, и оба брата то и дело бросали негодующие взгляды на купца, сидевшего рядом с Юанем, который без конца кашлял и сплевывал прямо на пол.

Негодование братьев было хорошо понятно Юаню, ведь он и сам недавно испытывал те же чувства. Но сейчас он глядел на толстяка – тот все кашлял, кашлял и харкал на пол, – и ему было все равно. Да, он по-прежнему все видел, однако не испытывал ни стыда, ни горечи, – только смирение. Пусть сам он не волен поступать как хочется, остальные имеют на это полное право, так он теперь думал. Засаленная тряпка прислужника больше не вызывала в Юане желания возмутиться, как и грязные лотки торговцев на станциях. Внутри у него все онемело, и он сам не знал почему, просто ему стало казаться, что изменить такое количество людей все равно нельзя. При этом Юань понимал, что не сможет жить, как Шэн, одними развлечениями, или как Мэн, забыв ради правого дела о сыновнем долге. Каждый из них был по-своему беспечен, и ему тоже хотелось так: не видеть и не слышать вокруг себя ничего неприятного, не связывать себя никакими досадными условностями. Однако он был устроен иначе, и отец оставался для него отцом. Юань не мог пренебречь долгом, который все же был частью его прошлого, а значит, частью его самого. Поэтому он сидел и терпеливо ждал, когда поезд наконец прибудет к месту назначения.

И вот поезд остановился в городке неподалеку от дедова глинобитного дома. Юань сошел и быстро зашагал через город в направлении деревни; хоть он ни разу не останавливался поглядеть по сторонам, все же от его внимания не ускользнуло, что этот город недавно разорили разбойники. Люди были напуганы и молчаливы, тут и там попадались сгоревшие дома – хозяева только сейчас осмелились вернуться к ним и горестно осматривали пепелища. Юань прошагал по главной улице, даже не взглянув на выжженный большой дом его семьи, вышел через другие ворота и направился через поля прямиком к деревушке, где стоял глинобитный дом.

Вновь он пригнул голову, чтобы войти в среднюю комнату, на беленых стенах которой все еще были начертаны его юношеские стихи. Но Юань не помедлил и не стал их читать; на его оклик вышли двое – дряхлый и беззубый старик-арендатор, недавно овдовевший и сам одной ногой стоявший в могиле, и верный человек с заячьей губой. Увидев Юаня, они подняли крик, старый слуга тотчас схватил Юаня за руку, не тратя время на поклоны, какими полагалось встречать молодого господина, и в спешке повел его в дальнюю комнату, где раньше спал Юань, а теперь лежал Тигр.

Он лежал неподвижно, вытянувшись во весь рост, но был еще жив, ибо глаза его были открыты и он что-то без конца бормотал себе под нос. Увидев Юаня, он не выказал никакого удивления. Вместо этого он жалобно, точно дитя, поднял руки, и сказал:

– Взгляни-как на мои пальцы!

Юань посмотрел на его сухие изувеченные пальцы и в ужасе закричал:

– Ах, бедный отец!

Тогда старик, казалось, впервые почувствовал боль: мутные слезы выступили на его глазах, и он всхлипнул:

– Они меня мучали!

Юань принялся утешать его и, осторожно гладя распухшие большие пальцы, все приговаривал:

– Да, знаю… Вижу… Вижу…

И он молча заплакал, и они стали плакать вместе, отец и сын.

Но что оставалось Юаню кроме этого плача? Он видел, что Тигр уже на пороге смерти. Пугающая бледная желтизна разлилась по его лицу, и даже от плача дыхание у него сбивалось. Увидев это, Юань испугался, проглотил слезы и стал упрашивать старика успокоиться. Но Тигр вспомнил о другом своем горе и воскликнул:

– Они забрали мой славный меч!..

Тут его губы вновь задрожали, и он хотел было по старой привычке закрыть их рукой, но любые движения причиняли ему боль, и он не стал поднимать руки, а просто посмотрел на сына.

Никогда в жизни Юань не чувствовал такой нежности к родному отцу. Он забыл обо всех обидах, и теперь ему казалось, что отец всегда был таким же по-детски беззащитным, как сейчас. Он снова и снова успокаивал его, приговаривая:

– Ничего, ничего… Я верну твоей меч, отец… Пошлю им серебра и выкуплю его…

Юань понимал, что не сможет это сделать, но у него были большие сомнения, что старик доживет до завтра и вспомнит о своем мече, поэтому он готов был пообещать что угодно, лишь бы его успокоить.

Наконец старик успокоился и заснул, но что же делать теперь? Юань сидел подле отца, и верный слуга принес ему немного еды, входя и выходя на цыпочках, чтобы не потревожить чуткого болезненного сна своего господина. Юань сидел молча и стерег сон отца, а через некоторое время опустил голову на стол и тоже ненадолго заснул.

С наступлением ночи Юань очнулся; все кости так ныли, что ему пришлось встать. Он вышел в соседнюю комнату, где сидел старый слуга с заячьей губой, и тот со слезами принялся рассказывать ему историю, которую Юань уже слышал.

В конце старик добавил:

– Нам нужно как-то уйти из этого дома, потому что крестьяне в округе полны злобы; они знают, как беспомощен мой старый господин, и наверняка уже напали бы на нас, юный генерал, если бы вы не приехали. Вы молоды и сильны, и пока что они остерегаются нападать…

Тут, с сомнением оглядев Юаня, вставил свое слово старый арендатор:

– Только вам бы сменить платье на другое, не заграничное, молодой господин, а то крестьяне нынче терпеть не могут новую молодежь. Несмотря на все их обещания, дожди идут и скоро везде будет вода, и коли местные увидят вас в таких же заграничных одеждах, как у остальных…

Он умолк, вышел и принес свой лучший халат из синей бумажной материи, на котором было всего пару заплат, и запричитал:

– Вы уж наденьте этот халат, молодой господин, и башмаки я вам тоже дам. Тогда, коли вас увидят…

Юань послушно переоделся, надеясь, что так в самом деле будет безопаснее, ибо он знал, что искалеченного Тигра нельзя переносить, и он должен умереть там, где пал, хотя вслух так не говорил, понимая, что старый верный слуга не вынесет слова «смерть».

Два дня Юань не отходил от отца и ждал, а старый Тигр все не умирал. Юань гадал, приедет ли мачеха. Может, и нет, ей ведь теперь нужно заботиться о любимом внуке.

И все-таки она приехала. В конце второго дня Юань сидел подле отца, который теперь почти все время спал, когда его не заставляли есть или двигаться. Бледное его лицо стало темнее; комнату наполняло исходившее от его умирающей плоти едва ощутимое зловоние. На улице была ранняя весна, но Юань ни разу не выходил из дома подышать воздухом, взглянуть на небо или землю. Он помнил, что сказал старый жилец о крестьянах, полных злобы и ненависти, и решил ради Тигра не подливать масла в огонь, чтобы тот мог спокойно умереть в этом старом доме.

Так он сидел, размышляя о многом, а больше всего о том, какая странная у него жизнь, какая путаная и непонятная, и не осталось в ней больше ни единой надежды или опоры. Старшему поколению в молодости не приходилось так терзаться, жизнь их была проста и понятна. Деньги, войны, развлечения – этим простым вещам можно было с чистой совестью посвятить себя целиком. Иные посвящали себя богам, как его старая тетушка или как та семья старого учителя за морем. Всюду старики были одинаковы и ничего не понимали, подобно малым детям. Но как же нелегко приходилось нынешней молодежи, его сверстникам, как мало для них значили боги и устремления прошлого! Юань вспомнил девушку Мэри и стал гадать, как ей сейчас живется. Возможно, она тоже мечется, не видя перед собой никакой великой цели… Из всех его знакомых одна только Мэй Лин ясно знала, к чему стремится и что хочет делать. Если бы он мог жениться на ней…

Тут его пустые размышления прервал женский голос, и это был голос его мачехи. Приехала все же! Юань быстро поднялся и, воодушевленный звуком ее голоса, вышел ее встречать. Оказалось, он куда сильнее надеялся на ее приезд, чем думал. Вот же она… А рядом, подле нее – Мэй Лин!