Перл Бак – Дом разделенный (страница 56)

Дни тянулись не очень медленно. Мысль о Мэй Лин пришла Юаню столь внезапно, что ему нужно было какое-то время просто с ней пожить, и порой он даже радовался вынужденной задержке и мог часами сидеть без дела, притворяясь, что слушает отца. В мыслях Юань дивился собственной глупости: как он не догадался о своих чувствах, ведь даже в день свадьбы, любуясь красотой невесты и пышностью церемонии, видел он одну лишь Мэй Лин и считал, что она даже краше невесты! Уже тогда он должен был все понять! Да и потом у него было множество возможностей это сделать, когда он видел, как она хлопочет по дому и умело распоряжается слугами. Но нет, он понял все лишь недавно, рыдая в одиночестве у себя в комнате.

Сквозь эти мечтательные рассуждения Юаня то и дело пробивался счастливый скрипучий голос Тигра, и Юань мог слушать его гораздо благосклонней, чем раньше, когда внутри у него еще не росла любовь. Он слушал его болтовню точно во сне, не разбирая, когда отец говорил о войнах прошлого, а когда замышлял новые:

– Я все еще получаю небольшой доход от того первенца, которого мне отдал старший брат. Но он не военачальник, не настоящий воин. Я боюсь ему доверять, потому что он лентяй и без конца зубоскалит – родился шутом и помрет шутом, клянусь! Он мнит себя моей правой рукой, но денег посылает очень мало, а я не бывал в тех краях уже шесть лет. Весной поеду – да, весной отправлюсь в военный поход. Полагаться в таком деле на племянника нельзя, он мигом переметнется на сторону любого врага, даже моего…

Юань слушал вполуха, и ему не было никакого дела до этого двоюродного брата, о котором он почти ничего не помнил, кроме слов пожилой тетушки: «Тот мой сын, что стал генералом на севере». Да, очень приятно было сидеть вот так, время от времени поддакивая отцу, а думать лишь о возлюбленной. Эти мысли приносили ему утешение. Он говорил себе, что ей не стыдно будет показать отчий дом и дворы, потому что она поймет его чувства и не осудит. Они оба местные, оба знают свою страну со всеми ее изъянами. Он даже может сказать ей: «Отец – глупый вояка, и в голове у него одни солдатские байки, половину которых он выдумал и забыл об этом. Он до сих пор мнит себя могучим воином». Да, он может так сказать, и она его поймет. Когда он думал о ее простом нраве, с его души словно спадали все покровы. О, скорей бы поехать к Мэй Лин и вновь стать самим собой, не терзаться больше противоречивыми чувствами, а быть цельным человеком, как в те дни на земле, когда он приехал в глинобитный дом деда и жил там, одинокий и свободный! С ней он обретет свободу, и все станет проще. Не придется больше ничего скрывать, можно будет излить ей душу. Юань был настолько уверен в Мэй Лин, что даже мать свою встретил спокойно. Он мог смотреть на нее, не сетуя про себя, что вот перед ним его мать, а ему и сказать ей нечего. Ведь та, хоть и имела цветущий вид, за последние годы превратилась в самую обыкновенную крестьянку. Она глядела на него, опираясь на очищенную от коры палку, что служила ей тростью, и в ее глазах читался немой вопрос: «Что мой сын такое?»

А Юань, рослый и статный в заграничном платье, глядел на старушку в простой черной юбке из бумажной материи и спрашивал себя: «Неужели я мог выйти из тела этой старухи? Почему же я не чувствую никакого родства плоти?»

Однако он больше не страдал от стыда за нее. Той белокожей девушке, если бы он полюбил ее, он сказал бы смущенно: «Это моя мать». Но Мэй Лин можно сказать без всякого стеснения: «Это моя мать», и та все поймет, ведь она знает, что тысячи мужчин ее страны родились от таких матерей, и не удивится, как не удивляется здесь ничему. Она просто знает, что это так, и ей этого довольно. Даже перед Ай Лан ему было бы стыдно за мать, а перед Мэй Лин нет. Он может открыть ей свое сердце, не ведая стыда. От этого осознания в душе воцарилась безмятежность, которой не нарушало даже его нетерпение, и в один прекрасный день он сообщил матери:

– Я теперь помолвлен или считай, что помолвлен. У меня есть избранница.

И старуха спокойно ответила:

– Да, твой отец говорил. Что ж, я и сама побеседовала с парой знакомых девушек, но отец ни к чему тебя не принуждал, ты всегда все делал по-своему. Папенькин сынок, не мой… А характер у отца такой, что и слова поперек ему не скажешь. Да, ученой-то повезло, она сумела уехать, а я сидела тут и позволяла ему изливать на меня свой гнев. Ладно, надеюсь, девушку ты выбрал приличную и покладистую, которая и халат раскроить может, и рыбу переворачивать умеет. Хотелось бы мне, конечно, на нее взглянуть. Но я знаю, какая нынче пошла молодежь и какие у вас теперь нравы. Невестка может вовсе не приехать к свекрови, хотя должна!

Юаню показалось, что мать даже рада, что ее избавили от лишних хлопот. Она села и по своему обыкновению уставилась в пустоту, моргая и едва заметно двигая челюстями. Забыв про Юаня, она начала клевать носом. Они были из разных миров, эти двое, и их кровная связь утратила для Юаня всякое значение. По правде говоря, ничто больше не имело для него значения – кроме желания поскорей увидеться с возлюбленной.

Попрощавшись с родителями – Юань сделал это с соблюдением всех приличий и делая вид, что ему горько с ними расставаться, – он сел на поезд и отправился обратно на юг. Удивительное дело: теперь он практически не замечал других пассажиров. Ему было безразлично, вели они себя подобающе или нет. Мысли его целиком и без остатка занимала Мэй Лин. Он вспоминал все, что знал о ней. Например, что у нее узкие ладони – и при этом очень сильные, – и изящные пальчики. Тут Юаню пришло в голову, что для отсечения больной плоти требуется как раз такая сила и сноровка. Все тело Мэй Лин обладало этой упругой силой, силой крепкого и ладного остова под тонкой светлой кожей. Юань вновь и вновь вспоминал ее расторопность, как хорошо у нее спорились любые дела, как равнялись на нее слуги, как Ай Лан заявляла, что лишь Мэй Лин способна оценить, правильно ли подшит подол халата, и лишь Мэй Лин может сделать все так, как того хочет госпожа. Юань мысленно приговаривал: «В двадцать лет она умелей многих тридцатилетних хозяек».

Еще ему запомнилось ее разностороннее обаяние: она обладала серьезностью и спокойствием женщин в возрасте, которых он уважал, – его мачехи и тети, воспитанных по всем канонам и заветам прошлого, – но при этом в ней нашлось место и новому. Она не стеснялась мужчин и не замолкала в их присутствии, говорила прямо и открыто в любом обществе, как Ай Лан, но на свой особый лад.

За этими воспоминаниями Юань совсем не замечал ни грохота колес, ни тряски, ни полей и городов за окнами несущегося на юг поезда. Он сидел и предавался мечтам о Мэй Лин, припоминая каждый ее взгляд и каждое слово, а после собирая из этих мелких осколков единое прекрасное целое. Вспомнив все, что можно было вспомнить, Юань позволил мыслям устремиться в будущее, к мигу их новой встречи – как он с ней заговорит, как признается в любви. Он видел воочию, словно это происходило с ним прямо сейчас, с каким приятным спокойствием она его выслушает. А потом – о, нельзя забывать, что она еще совсем юна и целомудренна, не чета нынешним развязным, готовым на все девицам!.. – но все же потом он возьмет ее прохладную, тонкую, добрую ладонь в свою…

Однако способен ли кто-нибудь претворить задуманное в жизнь точно так, как оно было задумано? Разве влюбленный юноша знает наверняка, как на самом деле поступит в заветный час? Слова, что в поезде так легко складывались у Юаня в голове, в нужный миг отказались слетать с языка. В доме стояла полная тишина, и встречала Юаня одна только служанка. Безмолвие дома заставило его содрогнуться, как от внезапного мороза.

– Где она? – крикнул он служанке, а потом, осекшись, добавил: – Где госпожа, моя мать?

Служанка ответила:

– Они ушли в приют, там новая малышка тяжело заболела. Сказали, что могут вернуться поздно.

Юаню оставалось охладить пыл своего сердца и терпеливо ждать. Он ждал, пытаясь направлять мысли то туда, то сюда, однако разум его не слушался и своевольно возвращался к одной и той же мечте. Пришел вечер, а мать и Мэй Лин все не возвращались. Когда служанка пригласила Юаня ужинать, он вынужден был сесть за стол и есть в одиночестве, но еда показалась ему сухой и пресной. Он готов был возненавидеть младенца, по чьей вине все не наступал заветный час, о котором он мечтал столько недель.

И вот, когда Юань уже хотел встать, потому что есть не мог, дверь отворилась, и вошла госпожа, изнуренная и печальная, а следом за ней Мэй Лин, тоже молчаливая и грустная, как никогда. Она взглянула на Юаня отрешенно, словно и не видела его, а потом сдавленно прокричала, как если бы Юань никуда не уезжал:

– Малышка умерла! Мы сделали все, что могли, но она умерла!

Госпожа вздохнула и так же сдавленно произнесла:

– Ты вернулся, сын мой?.. Ах, Юань, я в жизни не видела малютки краше… Ее три дня назад подбросили нам на порог… И ведь она была не из бедной семьи, в шелковой распашонке… Поначалу она показалась нам здоровенькой, но сегодня утром начались судороги… Эта древняя младенческая хворь забирает новорожденных еще до десятого дня. Самые крепкие, самые хорошенькие младенцы вмиг гибнут от нее, словно их души забирает злой ветер. И ничего нельзя предпринять…