Перл Бак – Дом разделенный (страница 20)

Юань, запинаясь, чудом сумел ей ответить:

– О… Да, конечно… Только я сам до конца не понимаю. Думаю, здесь говорится о том… Иностранные стихи очень сложны для понимания… Думаю, это ода… что-то вроде…

Так он продолжал говорить, медля и запинаясь, постоянно ощущая ее глубокий твердый взгляд – то на себе, то на своих словах. Затем она поднялась и поблагодарила его, и вновь использовала самые простые слова, но ее голос наполнил их глубокой благодарностью – куда большей, подумалось Юаню, чем заслуживала любая добрая услуга. Они вместе вышли из класса и естественным образом пошли рядом по тихим пустым коридорам. Время было послеобеденное, и все ученики давно разбежались по домам. Так они шли, и девушка, казалось, была не против помолчать, но Юань из вежливости решил задать ей пару вопросов.

Он спросил:

– Как ваше имя, многоуважаемая?

Юань использовал старомодный и учтивый оборот, которому его научили в детстве. Но девушка ответила просто и коротко, даже грубовато, без ответной учтивости, однако ее голос по-прежнему наделял простые слова новыми смыслами.

Наконец они подошли к воротам, и Юань глубоко поклонился. Девушка лишь кивнула на прощание и сразу ушла. Глядя ей вслед, покуда она не затерялась в толпе прохожих, Юань заметил, что она чуть выше большинства женщин. В задумчивости он запрыгнул в рикшу и поехал домой, гадая, какая же она на самом деле и дивясь тому, как в ее глазах и голосе читалось совсем не то, что на лице и в словах.

На такой малости начала расти их дружба. Юаню прежде не доводилось дружить с девушками, да и вообще друзей у него было немного, поскольку он еще не успел обзавестись маленькой компанией единомышленников, в которой естественным образом занял бы свое место. У его двоюродных братьев друзья были: Шэн дружил с молодыми людьми, считавшими себя поэтами, писателями и художниками нового времени, истово поклонявшимся своим предводителям – вроде писателя по фамилии У, за которым тайно подсматривал Юань, когда тот танцевал с его сестрой. У Мэна было тайное сборище революционеров. Юань ни к какому объединению не принадлежал, и хотя с некоторыми молодыми людьми и подругами Ай Лан он мог при встрече обменяться парой фраз, закадычного друга у него не было. Не успел он и глазом моргнуть, как эта девушка стала для него таким другом.

Вот как это случилось. Поначалу именно она пыталась завязать с ним дружбу, обращаясь к нему, подобно своим более хитрым сверстницам, за помощью или советом по тому или иному вопросу. Юань, как и все мужчины, поддавался на эти примитивные ухищрения. Ему, мужчине молодому, было приятно давать советы девушке; сперва он помогал ей писать сочинения, а потом и сам не заметил, как они стали видеться почти каждый день. Если бы Юаня спросили, какие чувства он к ней испытывает, он, не задумываясь, ответил бы, что их связывает только дружба. Девушка эта и впрямь отличалась от тех, что представлялись ему красивыми – хотя на самом деле он ни об одной девушке пока не задумывался, а если зачем-то представлял себе хорошенькую девушку, то это всегда была цветущая барышня вроде Ай Лан, с порхающими ручками, милым лицом и кокетливыми манерами, и все эти качества присутствовали у подруг Ай Лан. Но ни одну из них он не любил и лишь мысленно сравнивал свою будущую избранницу с дивной розой, сливовым цветом или чем-то столь же прекрасным, нежным и бесполезным. И если он пытался посвятить таким девам стихи, то у него выходили лишь обрывки строчек, всегда незаконченные, потому что чувство было слишком мимолетным и смутным, и ни одна девушка не отличалась от остальных настолько, чтобы удостоиться полноценного стихотворения. Любовь Юаня была рассеянной, словно свет, едва брезжащий на горизонте перед самым восходом солнца.

Разумеется, ему никогда не пришло бы в голову полюбить такую девушку, как эта: суровую, серьезную, всегда в одинаковых бесформенных одеждах из темно-синей или темно-серой материи и кожаных башмаках, одержимую учебой и революцией. Нет, он не любил ее.

А вот она его полюбила. Юань сам не заметил, когда узнал о ее любви, но все же он знал. Однажды они прогуливались, держась подальше друг от друга, по тихой улице вдоль канала; был вечер, смеркалось, и они собирались разойтись по домам, как вдруг он почувствовал на себе ее взгляд. Поймав этот взгляд, он увидел в нем сокровенный огонь и томление, а в следующий миг зазвучал ее голос, ее прекрасный голос, живший отдельной жизнью:

– Юань, у меня есть одна мечта, и мечта эта заветнее всех других.

Когда он робко спросил, что же это за мечта, и сердце его болезненно забилось в груди, хотя он и не думал любить эту девушку, она ответила:

– Я хочу увидеть тебя в наших рядах. Юань, ты мне как брат, и я хочу называть тебя своим товарищем. Ты нам нужен… Твой ум, твоя внутренняя сила. Мэн в подметки тебе не годится!

Юань решил, что теперь-то ему ясно, зачем она набивалась к нему в друзья, и он пришел в ярость. Они с Мэном все подстроили! Он с трудом обуздал поднимающийся в груди гнев.

И тогда ее голос вновь зазвучал в сумерках, очень мягкий и низкий, и голос этот сказал:

– Юань, есть и другая причина.

Теперь он не смел спросить, какая. Однако его охватила слабость, все тело задрожало, и он, повернувшись к ней, сдавленно произнес:

– Мне надо домой… Я обещал Ай Лан…

Не сказав больше ни слова, они оба пошли вперед, в сторону дома. Однако, расходясь, они безотчетно сделали то, чего никогда не делали прежде, и что не входило в их планы. Они на секунду взялись за руки, и от этого прикосновения что-то переменилось в душе Юаня, и он понял, что они больше не друзья, нет, не друзья, а вот кто они теперь – неизвестно.

Весь тот вечер, сидя рядом с Ай Лан, беседуя с одной девицей и танцуя с другой, он смотрел на них уже совсем иначе и дивился тому, какие девушки все разные, и ночью, лежа в постели, он тоже долго думал об этом – впервые в жизни думал о девушках. А после он задумался об одной девушке, той самой, о ее глазах, что прежде казались ему холодными, как тусклый оникс на бледной глади лица, а теперь он разглядел в них удивительную, теплую красоту. Потом он вспомнил, какой у нее приятный бархатный голос, и что богатство его не вяжется с ее холодностью и кротостью. Однако это был ее голос. Размышляя обо всем этом, Юань стал жалеть, что не набрался храбрости и не спросил ее о второй причине. Приятно было бы услышать, как этот голос назовет ему эту самую причину.

И все же Юань не любил ее. Он точно знал, что не любит ее.

Наконец он вспомнил то прикосновение: сердце его руки прижалось к сердцу ее руки, и так, ладонь в ладони, они замерли на миг во тьме неосвещенной улицы и даже не заметили рикшу, которому пришлось их объехать, громко чертыхаясь, но даже тогда они не заметили его. Было слишком темно, и Юань не видел ее глаз; она молчала, и он молчал. Кроме прикосновения, подумать было не о чем, и, когда он подумал о нем, факел в его груди вспыхнул. Что-то загорелось внутри, но что – оставалось загадкой, ведь Юань по-прежнему знал, что не любит ее.

Если бы до руки той девушки дотронулся Шэн, он только улыбнулся бы и тут же забыл об этом, потому что успел подержать за руку многих девушек; если бы ему захотелось, он мог бы стиснуть ее ладонь снова, и снова, и именно так он обычно и делал, видя, что девушка в него влюблена. Он сочинял для нее сказочку-другую или писал стих, и тем легче потом забывал о ней. Мэн тоже не стал бы долго о ней думать, поскольку среди революционеров было много девушек, и все они, и юноши, и девушки, считали своим долгом любить открыто и свободно, и называть друг друга товарищами. Мэн слышал немало разговоров и сам много говорил о том, что мужчины и женщины во всем равны и вправе любить друг друга так, как им хочется.

Однако, при всей этой внешней свободе нравов, никакой излишней свободы в их поведении не было, ибо юноши и девушки эти, как и Мэн, горели не похотью, но высокой целью, и цель эта выжгла их сердца дочиста. Мэн был чище остальных, ибо он преисполнился таким великим презрением к сластолюбию, видя слабости отца и блуждающие глаза старшего брата, что он поклялся себе никогда не предаваться любовным утехам с женщинами и не тратить попусту силы своей души и ума, ведь их можно потратить с куда большей пользой. Мэн до сих пор не прикасался к девушкам. Он мог сколько угодно разглагольствовать о свободной любви и о правах молодежи, которым брак – не указ, но сам никогда этими правами не пользовался.

Юань, в отличие от него, не горел великими делами и не познал ни этого очистительного пламени, ни приятного праздного досуга в обществе девушек, поэтому, когда девушка прикоснулась к руке Юаня, чего прежде не делала ни одна другая, он не смог об этом забыть. Особенно его удивило, что ладонь ее оказалась горячей и влажной. Он никогда не думал, что у нее могут быть теплые руки. Вспоминая ее бледное лицо и прохладные бледные губы, которые почти не шевелились, когда она говорила, он мог подумать, что руки у нее сухие и холодные, а пальцы костлявые, когда их сжимаешь. Но он ошибался. Кисть ее мягко прильнула к его руке, жаркая и тесная. Голос, руки, глаза – во всем было видно ее горячее сердце. И когда Юань задумался о ее сердце, о том, каким может быть сердце этой странной девушки, такой смелой и такой спокойной, и вместе с тем такой застенчивой – он чувствовал ее застенчивость, ибо сам был застенчив, – он заворочался в постели и захотел прикоснуться к ее руке еще раз, и еще.