Пэппер Винтерс – Художник моего тела (страница 94)

— Причинишь мне вред? — Она засмеялась. — Ты не можешь причинить мне вред.

Я сжал руки в кулаки.

— Я могу причинить вам боль прямо сейчас.

— Физически, да. — Она мрачно кивнула, в то время как пальцами перешла к груди и разминала ее через тонкую голубую блузку. — Но тогда тебя бы арестовали. Скажу, что ты всегда был жестоким и что я боюсь за безопасность общества. Ты потеряешься в системе. Преступник с судимостью до конца своей забытой Богом жизни. — Она облизала губы, ущипнув себя за соски, румянец согрел ее щеки. — Похоже ли это на карьерный рост, который ты планировал?

Я не мог говорить, так как ярость душила меня.

Она кивнула, как будто это был обычный урок. Затем оставила грудь в покое и переместила руки на бедра. Она стояла в строгой позе педагога и читала худший урок в моей жизни.

— Никто никогда не поверит, что ты не трогал меня, не трахал меня, не делал со мной нежелательных вещей. Хочешь знать, почему?

И снова мое молчание вибрировало от ненависти.

Она усмехнулась.

— Потому что ты никто. Ты рожден от отца-алкоголика, который держит в своем доме шлюх. Тебя бьют, поэтому у тебя есть мотив для насилия. Ты живешь в сексуально раскрепощенной среде, поэтому у тебя больше шансов трахаться. И у тебя не было границ, так что ты — понятная статистика, когда дело доходит до воровства, убийства… изнасилования. — Она печально покачала головой. — Все потому, что ты не знаешь, что хорошо, а что плохо.

Я зарычал, изо всех сил стараясь освободить свой голос от ярости.

Но она приблизилась ко мне, как змея, притиснув меня к стеллажу и прижав свое тело вплотную к моему. Каждый сантиметр меня отталкивал. Я закрылся. Ни намека на интерес к теплой груди, прижатой ко мне. Ни дрожи в ответ на приглашение к откровенному сексу.

Я не хотел иметь с этим ничего общего.

Ничего.

— Отвали. Ты. Блядь. От. Меня. — Мой голос не был человеческим.

Она улыбнулась, отталкивая меня, пока вела ладонью вниз по моей спине, а потом сжала мой вялый член.

Я дернулся, желчь обожгла мое горло.

Прежде чем я успел убрать ее руку со своего тела, она сильно сжала меня в кулак, заставив меня вздрогнуть, а глаза заслезиться.

— Как насчет того, чтобы заключить сделку, Гилберт Кларк?

Я задохнулся, когда она снова сжала меня, посылая непонятные волны вниз по моим ногам.

— Ты девственник?

Моргая, я изо всех сил старался сосредоточиться на ней, а не на боли, которую она причиняла. И сжимал до боли челюсти, прорычав:

— Убери от меня свои гребаные руки.

— Еще нет. Пока не ответишь на несколько вопросов. — Она вытащила мой член из брюк, опустила ниже руку и схватила яйца.

— Святые… — Я наклонился, пытаясь оттолкнуть ее, но это только усилило агонию, когда она потянула и не отпускала.

— Ты девственник? Да или нет? — Она мстительно ущипнула меня за яйца. Огненные спазмы боли заставили мое нутро забулькать. На лбу выступили капельки пота.

— Да или нет. — Она снова сжала мои яйца. — Я могу продолжать причинять тебе боль, или ты можешь ответить на мой вопрос, и я отпущу тебя.

Темные пятна заплясали перед моими глазами, когда она повела рукой вверх, сильнее сдавливая мои яйца, заставляя меня задыхаться до тошноты.

— Да! — задыхался я. — Блядь, да. Окей.

— Да, что?

— Да, я девственник.

— Так ты не спал с милой малышкой Олин? — Мисс Таллап усмехнулась. — Ни разу?

Я дико затряс головой, руками вцепился в ее запястье, отчаянно пытаясь освободиться от ее тисков.

— Нет. Мы… никогда. Мы ждем…

Ее мучения исчезли.

Она отпустила меня.

— Хороший мальчик. — Пожимая руку, она улыбнулась.

Мой член и яйца снова были моими — горящими и пульсирующими, но моими. Сжимая их, я стряхнул головокружение и поборол желание упасть на пол.

Мисс Таллап отступила назад, давая мне немного передышки, пока она одной рукой теребила переднюю часть юбки, прямо над своей киской. Ее серые глаза потемнели от похоти. Причинение мне боли возбудило ее.

Я в более глубоком дерьме, чем думал.

— Вот как сложится твое будущее, Гилберт Кларк. — Она улыбнулась, потеревшись о свою руку, словно в погоне за оргазмом, который был просто недосягаем. Ее губы искривились, пока она задыхалась, усилием воли заставляя себя опустить руку и перестать трогать себя. — Ты больше никогда не будешь разговаривать с Олин.

— Что? — Это было больнее, чем любой кулак на моем члене. — Это невозможно…

— Это возможно, если ты хочешь, чтобы она продолжала быть одной из моих лучших учениц с достаточно хорошими рекомендациями для поступления в любой университет, который она выберет. Я слышала, что танцы — это ее мечта… было бы очень жаль уничтожить ее стремления.

Я закусил губу, удерживаясь от ответа.

Она продолжила:

— Во-вторых, ты никогда не должен говорить об этом… никому. — Ее глаза вспыхнули, когда она указала пальцем мне в лицо. — Если ты это сделаешь, позволь мне рассказать, как пройдет этот разговор для тебя. Ты заявишь, что я домогалась тебя в кладовке. Ты заявишь о сексуальном насилии, а меня спросят о моей версии. — Она наклонила голову. — Как ты думаешь, кому они поверят? Учительнице, которая последние шесть лет занимается благотворительностью в местном исправительном доме, которая посвятила жизнь своим ученикам и живет со своей престарелой матерью? Или злобному, агрессивному подростку, который спит со шлюхами и является отпрыском сутенера-алкоголика?

Темнота кладовки поглотила меня целиком.

Она была права.

В словесной войне она бы победила.

Никто не поверит мне. Ни за один миллион лет.

Я опустил голову, проводя трясущейся рукой по волосам.

Она почувствовала вкус моего поражения и рассмеялась с холодной радостью.

— Знаешь, из этого есть выход.

Я зажмурил глаза. Мне не хотелось смотреть на нее. Не хотелось больше ничего слышать.

Я уже знал выход. Знал его годами — просто чертовски боялся посмотреть ему в лицо.

С дыханием, застрявшим в легких, я заставил себя выпрямиться во весь рост и прорычал:

— Вы хотите трахнуть меня.

Она вздрогнула на месте.

— Ну, неужели ты такой шаловливый мальчик.

Я оскалился.

— Я не сказал, что хочу вас трахнуть. Мне хочется вас убить. Я скорее займусь сексом с зараженной бешенством собакой, чем приближусь к вам.

Она облизала губы, ее щеки стали темно-красными от похоти.

— И это делает все еще более восхитительным.

Мои ноздри раздувались. Я оглядел пустую классную комнату.

Моя девственность принадлежала Олин. Мы не обсуждали, была ли она девственницей или как мы будем планировать наш первый раз. Все, что я знал, это то, что секс можно купить, украсть и сделать грязным, но секс с Олин обещал дать мне любую свободу, к которой я стремился.