Пелем Вудхауз – Весенняя лихорадка. Французские каникулы. Что-то не так (страница 63)
– Вы пойдете за меня?
– Нет.
– А этот Мафринюс очень советует.
– Не его собачье дело.
– Позор, говорит.
– Ну и пусть. Спасибо вам, Мяч, вы истинный рыцарь, но обо мне не беспокойтесь. Между нами говоря, я и так выхожу замуж.
– Нет, правда?
– Вроде бы да.
– То есть, вы кого-то любите?
– Именно.
– Джефа? – догадался Фредди.
– Еще одно очко. Фредди заулыбался.
– Это хорошо. Он – ух, какой парень!
– И я так думаю.
– Правда, француз, – огорчился честный Фредди. – Ничего не попишешь. Хотя у него мать американка!
– Тогда все в порядке, – сказала Терри. – Ну, Мяч, катитесь к себе. Спасибо за помощь. Привет Змеюке.
Именно в этот миг появилась Кейт, подобная Саре Сиддонс [72] в роли леди Макбет, и Фредди юркнул на балкон, пробормотав что-то вроде «Спокононочи». Постояв немного на фоне летнего неба, он исчез, словно кошка в саду, поскольку при всей своей смелости эту особу боялся. Она воздействовала на него точно так же, как на Питера Уимза из юридической конторы «Келли, Дубински, Уикс, Уимз и Бэссинджер».
– Та-ак! – проговорила Кейт.
– Ты удивилась, что он еще здесь? – спросила Терри. – Ничего. Он ждал, чтобы сделать мне предложение.
– О! – воскликнула Кейт. Мы преувеличим, если скажем, что лицо ее смягчилось, но все же ей явно стало легче. – Да, это лучше всего.
– А я ему отказала.
– Что!
– Он очень милый, но я за него не выйду.
– Ты шутишь?
– Нет.
– Значит, ты сошла с ума. Неужели тебе неясно…
– Ой, хватит!
– Да что с тобой говорить! Терри охватило раскаяние.
– Ну, прости меня! Я не хотела тебя обидеть. Просто нервы сдали. Я какая-то взвинченная.
– И
6
Когда еду и вина заказывает маркиз Мофриньез-э-Валери-Моберран, гости, вернувшись домой, часто нуждаются в соде. Случилось это и с Кейт. Вскоре она вернулась, гордая и скорбная, и надменно произнесла:
– Соды нету?
Терри не ответила. Она что-то писала.
– Нету ли у нас соды? – повторила сестра.
Терри обернулась. Лицо у нее было бледное, глаза – какие-то темные.
– Есть. В ванной.
– Спасибо. Они помолчали.
– Ты ляжешь когда-нибудь? – спросила Кейт.
– Вот только допишу.
– А кому ты пишешь? – по-прежнему гордо, но не без любопытства осведомилась Кейт.
– Фредди. Можешь оставить утром у портье. Так, записка. Принимаю предложение.
– Что?! Значит, ты видишь, что я права?
– Ты всегда права, и с Джефом тоже. Ты сказала, что я получу любезное письмо – занят, то-се, деловая встреча. Вот оно, пожалуйста. Прочти, если хочешь, – сказала Терри и, горько плача, кинулась на тахту.
– Ой, дорогая! – запричитала Кейт, обнимая ее покрепче. – Ой, моя миленькая!
Глава VIII
Трапеза с издателем превзошла все ожидания. Начиная с мартини, она струилась, как бриз. Именно такие трапезы запечатлеваются на пленке памяти, когда с нее стерся даже вчерашний день.
Джеф, как все мы, нередко сомневался в том, что человек – венец мироздания. На эту мысль его наводили немецкие солдаты и консьерж в его доме. Однако сейчас, глядя на Клаттербака, он понимал, что заблуждался. Род человеческий, в сущности, неплох. Если он произвел на свет это дивное создание, он вправе похлопать себя по груди и лихо надеть шляпу набок.
Да, ничего не скажешь, телесно этот ангел не достиг идеала. Обычно издатели тощают от общения с авторами, он же – раздался во все стороны и благодаря круглому лицу, круглым глазам и круглым очкам походил на сову, отдавшую должное полевкам. Ближних он превосходил не внешностью, а речью.
Поначалу, надо признаться, и здесь он ничем не блистал, ибо за коктейлями говорил о том, как хорошо без жены в Париже. Конечно, заверил он, она – лучшая из женщин, но не всегда его понимает. Скажем, трудно внушить ей, что человек умственного труда должен время от времени развлекаться, иначе у него будет язва. Примерно это слышал Джеф и от Честера Тодда.
Предупредив, что он ни в малой мере не сидит на диете, Клаттербак заказал внушительный ланч и развил свою тему, выражая признательность Промыслу, подсунувшему любимой супруге простейшую корь. Однако когда официант привез бифштекс с жареной картошкой, он перешел к делу, представ перед Джефом во всем своем очаровании.
– Так вот, эта ваша книжка, – сказал Клаттербак, впиваясь в мясо вилкой и зубами. – Поразительно! Где вы научились так писать по-английски? И не подумаешь, что француз.
– Я наполовину американец. Оба языка мне родные.
– И про Америку пишете, как будто там долго жили.
– А я и жил. Отец женился, мы с мачехой не ладили, и я туда уехал на несколько лет. Чего я только ни делал! И водой торговал, и на ранчо вкалывал, и бродил с другом по пустыне… Ну, всякое бывало. К началу войны я служил официантом в нью-йоркском отеле.
– В каком?
– «Бербадж».
– Бывал там, бывал. Кормят хорошо, но мало. А потом вы проливали кровь за Францию?
– Именно. Вообще-то я немного пролил. Мог и больше.
– Не были в этих, как их, маки?
– Был.
– Тяжело, а?
– Нелегко.
– Кормят плохо, я думаю.
– Да, не особенно.