Пелем Вудхауз – Роман на крыше (страница 29)
Хмурые, угрюмые, суровые улицы.
Миля за милей-мрачные
На Восток, на Запад, на Север
И опять на Юг.
Грустные и жуткие, холодные и безотрадные —
Улицы!
Гамильтон Бимиш недоумевающе поднял брови.
Я брожу по мрачным улицам,
И сердце ноет в груди…
– Почему? – спросил Гамильтон Бимиш.
– Это входит в мои обязанности, сэр. Каждому полицейскому отводится известный участок, по которому он должен ходить…
– Да нет, я хотел знать, почему у вас сердце ноет?
– Потому что оно обливается кровью, сэр.
– Что? Сердце обливается кровью?
– Да, сэр. Сердце обливается кровью. Я гляжу на жуткий полумрак улиц, на скорбь, которая чувствуется на каждом шагу, и сердце мое обливается кровью.
– Гм! Впрочем, продолжайте. Хотя должен сказать, что все это кажется мне весьма странным. Но продолжайте.
Я гляжу, как крадутся мимо серые тени
С бегающими лукавыми глазами.
В каждом взгляде я читаю ненависть и жажду крови.
Я вижу прокаженных, рыскающих на каждом шагу.
Гамильтон Бимиш, по-видимому, хотел что-то сказать, но сдержался.
Я вижу мужчин, которые когда-то были мужчинами.
Женщин, которые когда-то были женщинами.
Детей, похожих на сморщенных обезьян.
Собак, огрызающихся, скалящих зубы,
Ворчащих, полных бешеной злобы.
Улицы!
Ненавистные, зловонные улицы!
Я брожу по омерзительным улицам
И с тоской думаю о смерти.
Гэровэй умолк и открыл глаза. Гамильтон Бимиш встал, прошел через комнату и, подойдя вплотную к полисмену, хлопнул его по плечу.
– Мне все ясно – cкaзaл он. – У вас печень не в порядке. Скажите мне откровенно: в каком месте вы чувствуете боль?
– Я не чувствую никакой боли.
– И у вас не бывает часто повышенная температура, в сочетании с лихорадкой и холодной испариной?
– Нет, сэр.
– В таком случае, у вас печень в порядке. Не иначе, как почки слишком медленно работают, и для этого нужно принимать каломель и вспрыскивать себе мышьяк. Мой дорогой Гэровэй, я убежден, что вам должно быть ясно, до чего ложна ваша поэма. Не будете же вы утверждать, будто вам никогда не случается увидеть во время пребывания на посту людей с приятными, привлекательными лицами. Улицы Нью-Йорка полны очаровательных, милейших людей. Я встречаю их на каждом шагу. Вся беда в том, что вы смотрели на них желчным взглядом.
– Но я помню, что вы сами советовали мне смотреть на вещи с точки зрения неумолимой безжалостности.
– Ничего подобного! Вы, очевидно, не так поняли меня. В поэзии нет места безжалостности. Поэзия должна быть соткана из красоты, очарования и чувства, а темой ей должно служить лучшее, что есть только в мире, – любовь. Только любовь может вдохновить истинного барда. Любовь, Гэровэй! Любовь – яркое пламя, и оно все растет, пока не начинает согревать тысячи сердец! Она освещает весь мир, всю природу своим благотворным огнем. Прочтите, что пишет Шекспир о блаженстве любви, а Шекспир был человек, который знал толк в таких вещах. О, Гэровэй, лучше жить с любимой в жалкой хижине, чем в одиночестве в роскошном замке. Любовь -властелин, любовь-это рай. Постарайтесь уразуметь эти простые вещи вашей глупой головой, Гэровэй, и тогда, может-быть, вам удастся написать поэму, которую стоило бы читать. Если же вы будете упорствовать на ваших абсурдных жутких улицах, злых собаках и всем таком прочем, то это напрасная трата времени, и, на вашем месте, я бы тогда занялся лучше составлением заголовков для фильмов!
Гэровэй не был человеком с сильной волей, а потому он смиренно поник головою перед налетевшим на него штормом.
– Я начинаю понимать, что вы хотите сказать, мистер Бимиш.
– Я тоже надеюсь, что вы начинаете понимать. Я, кажется, достаточно ясно изложил свою мысль. Я терпеть не могу этой тенденции современных поэтов подолгу останавливаться на отчаянье, трущобах и злосчастье. Им следовало бы писать о любви. Любовь, Гэровэй, это-то же солнце, и там, где она сияет, начинается весна. Любовь-величайшая радость. Любовь-это высший дар человечеству.
– Совершенно верно, сэр. Я понимаю, мистер Бимиш. Я вполне понимаю.
– В таком случае, идите домой и переделайте вашу поэму в точном соответствии c высказанными мною мыслями.
– Слушаю, мистер Бимиш – сказал Гэровэй.
Он слегка замялся, а потом собрался с духом и добавил:
– Раньше, чем уйти, я желал бы сказать вам…
– Вы не можете больше ничего сказать мне. Любовь, Гэровэй, превыше всего на свете.
– Видите ли, сэр, относительно вот этих самых фильмов, про которые вы изволили упомянуть. Я хотел…
– Гэровэй – перебил его Гамильтон Бимиш. – Надеюсь, вы не хотите мне сказать, что, после всех моих попыток сделать из вас поэта, вы способны были так низко пасть и взяться за составление сценария?
– О нет, сэр, разумеется, нет! Но, видите ли, некоторое время тому назад я случайно приобрел пачку акций одной кинематографической фирмы, и все мои старания сбыть их кому-нибудь ни к чему не привели. Я даже начинаю сомневаться, имеют ли эти акции вообще какую-нибудь ценность, и хотел, кстати, спросить вас: не знаете ли вы что-нибудь по этому вопросу?
– Как называется эта компания?
– «Лучшие фильмы в мире», мистер Бимиш.
– Сколько акций вы купили?
– На пятьдесят тысяч долларов номинальной стоимости.
– Сколько вы заплатили за них?
– Триста долларов.
– Вас надули, Гэровэй, – сказал Гамильтон Бимиш. – Эти акции можно продать только по цене оберточной бумаги. Кто их продал вам?
– К сожалению, я забыл его имя. Это был человек с красным лицом и седыми волосами. Но если он мне теперь попадется, я его так отдую, что он внукам своим закажет продавать акции. Подлый, лукавый крокодил!
– Странная вещь, – задумчиво заметил Гамильтон Бимиш. – У меня такое ощущение, точно в глубине моего сознания гнездится какое-то воспоминание об акциях, о которых вы говорили. Я смутно припоминаю, что где-то, когда-то, кто-то со мной уже советовался однажды o них. Никак не припомню! Никак не припомню! Я в последнее время был чрезвычайно занят и многое успел перезабыть. Ну, ладно, Гэровэй, проваливайте домой – и займитесь переделкой вашей поэмы. Полисмен угрюмо смотрел на него. В его добродушных обычно глазах можно было прочесть первые проблески бунта.
– Ничего я не буду переделывать! Поэма и так хороша!
– Гэровэй!
– Как я сказал, что Нью-Йорк полон прокаженных, так оно и есть! Мерзкие, лукавые, вислоухие прокаженные, которые подползают к человеку и продают ему отвратительные акции, не стоящие даже бумаги, на которой они напечатаны. Моя поэма – что надо, и я ни слова не буду менять в ней. Нет, сэр!
Гамильтон Бимиш скорбно покачал головой.
– Я убежден, Гэровэй, что в один из ближайших дней любовь проснется в вашем сердце, и тогда в ваших взглядах произойдут изменения.
– В один из ближайших дней, – холодно ответил полисмен, – я разыщу этого субъекта с красной рожей и произведу на ней кой-какие изменения. И когда я с ним покончу, то на свете будет не одно только наболевшее сердце!