Пелем Вудхауз – Роман на крыше (страница 30)

Глава восьмая

Наступил прекрасный, ясный день, в который должно было состояться венчание Джорджа Финча. Солнце так ярко светило, точно Джордж Финч, собираясь жениться, оказывал небесному светилу личное одолжение. Освежающие ветерки приносили с собою аромат цветов. Птички успели наглотаться вкусных жирных червяков, и теперь они только и делали, что, усеяв деревья на протяжении многих миль, исполняли «Свадебный марш» Мендельсона. Коротко говоря, это был один из тех дней, когда у человека вдруг появляется желание выпятить грудь и запеть «тра-лала!», что Джордж Финч не преминул сделать.

«Чудно, – размышлял он, выходя из гостиницы после плотного завтрака. – Чудно, как подумаешь, что через несколько часов я буду стоять под венцом с Молли!». А потом они будут мчаться в поезде, и каждый поворот колеса приблизит их к тем блаженным островам, где они предполагали провести медовый месяц. Но, что всего важнее, – тот же поезд увезет их далеко-далеко от миссис Вадингтон!

Было бы смешно отрицать факты: в продолжение последних трех недель Джордж Финч имел возможность убедиться, что его будущая теща – это форменная катастрофа. Она даже не пыталась скрывать того омерзения, которое внушал ей один вид Джорджа, а последний, будучи впечатлительным молодым человеком, чувствовал себя после каждой встречи с нею так, точно его окатили ушатом холодной воды. Джордж не был тщеславен, и, если бы мачеха Молли согласилась смотреть на него, ну, хотя бы, как на дохлую кошку, которую только-что вытащили из колодца, он готов был бы даже с этим примириться. Но миссис Вадингтон своим поведением ясно показывала, что, по ее мнению, любая кошка, взглянув на Джорджа, сразу бросится в колодец. Влюбленный молодой человек, который считает дни и часы, оставшиеся до блаженного момента, когда он назовет любимую девушку своей, готов все видеть в розовом свете. Но Джордж Финч, вопреки всем своим стараниям, вынужден был делать исключение, когда речь шла о миссис Вадингтон. Тем не менее, все эти неприятности были сущими пустяками. И, приближаясь к дому невесты и думая о том, что там сидит страждущая женщина, которая не может без дрожи думать о нем, которая не может найти себе утешение, Джордж отнюдь не терял своего радостного настроения. Весело насвистывая, вошел он в сад и только ступил на дорожку, которая вела к дому, как навстречу ему попался Гамильтон Бимиш, задумчиво сосавший сигару.

– Хэлло! – приветствовал его Джордж. – Вы уже здесь?

– Совершенно верно – подтвердил Гамильтон Бимиш.

– Как вам нравится Молли?

– Она очаровательна. Хотя, должен признаться, что видел ее лишь мельком, когда она уезжала.

– Она уезжала?

– Совершенно верно. Не знаю, что такое там произошло. Какая-то задержка, кажется, с венчанием. Вы разве ничего не знаете?

– Боже мой! – Воскликнул Джордж, конвульсивно хватаясь за рукав своего друга. – Расскажите же мне!

– Ай! – крикнул Гамильтон Бимиш, высвобождая руку и потирая больное место. – Не вижу совершенно, из-за чего тут волноваться. Ничего особенного не случилось. С пастором, который должен был вас венчать, произошла какая-то катастрофа. Его жена только-что звонила и сказала, что он встал на стул, чтобы достать с верхней полки какую-то книгу, и упал, вывихнув при этом ногу.

– Вот чурбан! – горячо воскликнул Джордж. И зачем только понадобилось ему заниматься в такое время подобными вещами? Я считаю, что человек должен в самом начале своей карьеры раз навсегда решить, что он выбирает, и быть либо пастором, либо акробатом, не отступая ни на шаг от взятого однажды направления. Это ужасно, Гамильтон! Надо спешно найти кого-нибудь, кто заменил бы его. О небо! Всего лишь один час остался до венчания, и некому венчать нас!

– Успокойтесь, успокойтесь, Джордж! Уже приняты все меры. Миссис Вадингтон охотно согласилась бы отложить венчание на неопределенный срок, но Молли энергично принялась за дело. Она стала звонить по всем направлениям, и ей, в конце концов, удалось найти пастора, ничем не занятого в данную минуту. Это где-то близ Флэшинга. Молли и миссис Вадингтон поехали за ним в автомобиле и часа через полтора должны вернуться.

– Вы хотите сказать, что я еще целых полтора часа не увижу Молли? – воскликнул Джордж, побелев, как мел.

– Разлука заставляет нас любить сильнее, – ответил Бимиш. – Будьте мужчиной, Джордж! Возьмите себя в руки!

– Но это ужасно!

– Будьте мужественны! – сказал Бимиш. – Я вполне понимаю, что вы должны переживать. Я переживаю такие же муки. Я тоже разлучен с единственной женщиной, которая существует для меня.

– Это ужасно, ужасно! Священнослужитель – и вдруг не в состоянии влезть на стул, не свалившись при этом.

Но внезапно какая-то жуткая мысль мелькнула в голове Джорджа.

– Гамильтон! – воскликнул он. – Что это означает, когда пастор падает со стула в день венчания?

– То-есть, как «что это означает»?

– Я хочу сказать: это означает несчастье?

– Без всякого сомнения, – для пастора.

– А не думаете ли вы, что теперь уже все пойдет не так?

– Впервые в жизни слышу о таких предрассудках и суеверии. Вы должны приложить все усилия к тому, чтобы побороть подобные страхи.

– Чего можете вы ждать от человека, которому настолько не везет, что пасторы падают со стульев в день его венчания?

Гамильтон улыбнулся снисходительной улыбкой:

– Надо полагать, что в такие минуты нервы сильно напрягаются. Я замечаю, что даже Сигсби Вадингтон, который едва ли может считать себя главным героем предстоящей церемонии, и тот страшно нервничает. Он раньше гулял по саду, и я подошел к нему сзади и хлопнул его тихонько по плечу. А он как привскочит, точно ужаленный! Если бы Сигсби Вадингтон способен был мыслить, я бы сказал, что он был занят какой-то мыслью. Не иначе, нашла тоска по степям Запада.

Солнце по-прежнему ярко светило, но почему-то Джорджу казалось, что небо сплошь застлано черными тучами. Все его существо было охвачено роковыми предчувствиями.

– Лучше бы это не случилось! – вздохнул он.

– Злополучный пастор, наверное, думал то же самое, падая со стула.

– Это ужасно несправедливо. Подумать только, что столь впечатлительная девушка, как Молли, должна подвергнуться подобным испытаниям в такой день!

– Я бы сказал, что вы преувеличиваете результаты действия этого прискорбного случая на Молли. Насколько я мог судить, она вела себя вполне спокойно.

– Она не была очень бледна?

– Ничуть.

– И не взволнована?

– Она показалась мне абсолютно спокойной.

– Слава богу!

– И даже, насколько я припоминаю, она сказала Феррису в тот момент, когда автомобиль отъезжал…

– Ну, что?

Но Гамильтон Бимиш молчал и стоял, свирепо нахмурив брови.

– Не знаю, что стало с моей памятью. Это не иначе, как результат любви. Я только-что вспомнил…

– Что? То, что Молли сказала?

– Нет, это я забыл. Но я сейчас вспомнил то, что хотел вам передать, когда увидел вас. Забавно, право, как часто случается, что, услышав знакомое имя, восстанавливаешь в памяти забытые вещи! Я упомянул имя Ферриса и вдруг вспомнил, что Феррис просил меня кое-что передать вам.

– О, к черту Ферриса!

– Он просил меня передать вам, что сегодня утром звонила по телефону какая-то женщина и спрашивала вас. Он сказал ей, что вы живете в гостинице, и советовал ей разыскать вас там. Она ответила, что это неважно, так как она все равно скоро будет здесь. Она, кажется, говорила, что знает вас еще из Ист-Гилеада.

– Вот как? – равнодушно сказал Джордж.

– И зовут ее, если только память не изменяет мне опять, не то Тобс, не то Добс, не то Побс. Впрочем, нет, вспомнил. Память моя оказывается лучше, чем я предполагал. Я точно помню. Ее зовут Мэй Стобс. Это имя что-нибудь говорит вам?

Глава девятая

Случилось так, что, передавая Джорджу эту столь малозначащую весть, Гамильтон Бимиш посмотрел вниз и обнаружил, что на одном из его ботинок развязался шнурок. Он нагнулся, чтобы завязать его, а потому не мог видеть выражения лица Джорджа. Опять-таки, будучи человеком, привыкшим отдавать все свое внимание одному делу, которым он занят, как бы ничтожно оно ни было, он не услышал, что из груди Джорджа внезапно вырвался какой-то звук, в котором перемешались ужас и изумление. Однако, Гамильтон успел подметить уголком глаза, что-то такое что возле него трясется, и, подняв глаза, Бимиш обнаружил, что это не что иное, как ноги Джорджа Финча, проделывающие матросский танец.

Гамильтон Бимиш выпрямился, и теперь он мог видеть Джорджа всего целиком. Представившееся ему зрелище тотчас же убедило его, что весть, переданная другу, в сильной степени отразилась на поджилках последнего. Помимо того, довольно приятные черты лица Джорджа Финча исказились и приняли цвет нильской грязи. Глаза его, казалось, вот-вот выскочат на лоб. Его нижняя челюсть повисла, и надо было опасаться, как бы она не отлетела. И кто в своей жизни хоть раз был в кинематографе, тот немедленно определил бы, что Джордж Финч находится в состоянии крайней ошеломленности.

– Джордж, дорогой мой! – воскликнул Гамильтон Бимиш, в высшей степени встревоженный.

– Ик… ик… ик… – начал Джордж, делая отчаянные усилия, чтобы снова обрести дар речи. – Ик… как ее зовут?

– Мэй Стобс, – повторил Гамильтон Бимиш, и лицо его приняло чрезвычайно озабоченное выражение, так как у него внезапно зародилось страшное подозрение. Лучше расскажите мне все, Джордж. Было бы смешно притворяться, будто это имя ничего не говорит вам. По-видимому, оно разбудило в вашей душе глубокие и очень неприятные воспоминания. Я только надеюсь, Джордж, что не услышу от вас о какой-нибудь бедной девушке, счастьем которой вы играли в прошлом, и которую вы, точно сорванный цветок, кинули в пыль на дорогу?