Пелем Вудхауз – Мальчик-капитальчик. Джим с Пиккадилли. Даровые деньги (страница 38)

– Я ответил.

– Разве? Я не слыхал.

– Я улыбнулся в ответ.

– Хочешь сказать, решил держаться до последнего? Не валяй дурака, сынок! Ребята и так уже озверели. К чему тебе лишние неприятности? Вы у нас в кармане. Про твой пистолет я уже все понял, заглянул в дом и убедился. Патроны там, запамятовал ты их прихватить. Так что, если думаешь блефовать, забудь!

Разоблачение возымело тот самый эффект, какого я опасался.

– Вот же дурость! – прошипел Капитальчик язвительно. – Да вам в психушке место! Ну, уж теперь-то ясно, что пора кончать. Спускаемся и сдаемся! Отдохнем наконец, не то я и впрямь пневмонию заработаю.

– Вы совершенно правы, мистер Фишер, – ответил я Сэму, – но не забудьте, что пистолет у меня есть, хоть и без патронов. Первый, кто попробует сюда подняться, завтра будет мучиться головной болью.

– Я не стал бы на это полагаться, сынок. Брось вредничать, признай, что проиграл! Нет у нас времени дожидаться.

– Тогда попробуйте войти.

Наш спор прервала долгая тирада Быка, совершенно невнятная, но явно злобная.

– Ладно, ладно, – уступчиво вздохнул Сэм, а затем вновь наступила тишина.

Я продолжал бдительно следить за крышкой люка, надеясь, что осаждающие наконец осознали поражение. В искренность заботы Сэма о моем благополучии я не верил – а зря, как убедился впоследствии. Наша оборонительная позиция, хоть я этого и не понимал, и впрямь была безнадежна – по той причине, что у нее, как и почти всегда, имелся не только передний край. Оценивая возможности противника, я ожидал атаки только снизу, упуская из виду, что у чердака есть крыша.

Услышав шарканье по черепице над головой, а затем тяжелые удары, я обратил наконец внимание на это опасное направление и понял, что Сэм сказал правду. Мы терпели поражение.

Я был слишком ошеломлен внезапностью атаки, чтобы строить планы, да и как тут было обороняться? Безоружный и беспомощный, я застыл в ожидании неизбежного.

События разворачивались стремительно. На деревянный пол дождем посыпалась штукатурка. Я смутно осознавал, что Капитальчик вновь разразился речью, но не вслушивался.

Дыра в крыше все расширялась. Слышалось тяжелое сопение отдиравшего черепицу.

Дело шло к кульминации, но разрядка последовала тут же, почти одновременно вслед за ней. Я видел, как бандит на крыше присел на краю дыры, сгорбившись как обезьяна, а затем спрыгнул вниз.

Когда его ноги коснулись пола, раздался оглушительный треск, взметнулось облако пыли, и он исчез. Древние прогнившие доски гнулись и под моими шагами, а прыжка с крыши не выдержали и рухнули. Свет автомобильной фары, проникавший сквозь щели узкими лучами, теперь засиял посреди пола широким озером.

Внизу поднялась суматоха, хриплые голоса перебивали друг друга. Герой несчастья издавал жуткие стоны, на что явно имел веские причины. Я не знал масштаба его увечий, но с такой высоты не грохаются безнаказанно. Внезапно странные происшествия этого вечера дополнились новым, еще более неожиданным.

Занятый неотложными проблемами, я уже какое-то время не уделял Огдену особого внимания, а потому его поступок стал полнейшим и сокрушительным сюрпризом.

Я осторожно подступал к неровному пролому в надежде увидеть, что делается внизу, когда за спиной послышался визг Капитальчика: «Это я, Огден Форд! Я прыгаю!» – и мальчишка без дальнейших предупреждений перевалился через край.

Даже манну с небес в пустыне не встречали столь восторженно. Воздух зазвенел от победных воплей и свиста. Переполнившись чувствами, кто-то, к моей крайней тревоге, разрядил пистолет в потолок всего в каком-нибудь шаге от меня, а затем похитители, радостно гомоня, всей гурьбой двинулись к выходу. Сражение закончилось.

Не знаю, сколько прошло времени, прежде чем я сумел что-то выговорить. Должно быть, несколько минут. Стремительность финальных эпизодов драмы ошеломляла. Уделяй я Капитальчику больше внимания, мог бы догадаться, что он только и ждет удобного случая, но мне такое в голову не приходило, и я застыл в оцепенении.

Очнуться меня заставил только шум отъезжавшего автомобиля.

– Ну что ж, теперь и нам тут делать нечего, – вяло проговорил я, зажигая свечу.

Одри с бледным осунувшимся лицом стояла, прислонившись к стене.

Я поднял крышку люка, и мы спустились по лестнице.

Дождь прекратился, на небе сияли звезды. После духоты чердака свежий влажный воздух был упоителен. Мы приостановились, зачарованные покоем и мирной тишиной ночи.

Одри внезапно разрыдалась.

Я растерялся, потому что ни разу еще не видел ее в слезах. Прежде она выносила удары судьбы со стоическим безразличием, которое и привлекало, и отталкивало меня в зависимости от настроения как признак либо отваги, либо бесчувственности. В былые дни эта ее черта немало способствовала барьеру между нами. Одри казалась закрытой и отстраненной – должно быть, подсознательно оскорбляя мой эгоизм тем, что в трудную минуту способна выстоять без опоры на меня.

Теперь барьер упал, от прежней независимости и почти агрессивной самодостаточности не осталось и следа. Мне открылась совсем другая Одри.

Она беспомощно всхлипывала, опустив руки и устремив пустой взгляд в никуда. В таком отчаянии, такая сломленная, что вид ее резанул меня словно ножом.

– Одри…

В лужицах между выщербленными плитками мерцали звезды. Лишь дождевые капли с деревьев нарушали тишину.

Нахлынувшая волна нежности, казалось, смыла в моей душе все, кроме Одри, убрав то, что сдерживало меня, душило, затыкало мне рот с того вечера, когда жизнь столкнула нас вновь после пяти долгих лет. Я забыл Синтию, свои обещания, все на свете.

– Одри!

Она вдруг очутилась у меня в объятиях и прильнула, бормоча мое имя. Темнота облаком окутывала нас.

А потом Одри выскользнула из моих рук и исчезла.

Глава XVI

Мои воспоминания о той странной ночи полны провалов. Мелкие события всплывают в памяти с необычайной яркостью, а долгих часов словно и не было – что я делал, куда шел, понятия не имею. Смутно кажется, что бродил и бродил до самого утра. Однако в конце концов я очутился все там же, в саду возле школы.

Должно быть, метался кругами, как раненый зверь, утратив представление о времени. Наступление рассвета я осознал неожиданно, будто утренняя заря вспыхнула разом, мгновенно рассеяв тьму. Только что царила ночь, оглядываюсь – и вот уже день, серый и безрадостный, похожий на декабрьский вечер. Я совсем продрог, вымотался и впал в отчаяние.

Душу заволокла та же пасмурная хмарь, что висела вокруг. Угрызения совести можно отогнать, но человеческая природа рано или поздно берет свое – они вернулись вместе с дневным светом. За часы свободы предстояло платить, и я расплатился сполна. Голова разрывалась от мыслей – как теперь быть, что делать? Лихорадка ночных событий подстегивала меня, но пришло утро, и любовные мечты отступили перед суровой действительностью. Следовало трезво взглянуть в лицо будущему.

Я присел на пенек и закрыл лицо ладонями. Должно быть, задремал, потому что, когда опять поднял глаза, день разгорелся ярче. Утренняя хмарь развеялась, в небесной синеве слышались птичьи трели.

Спустя полчаса тягостных размышлений план начал вырисовываться, но в здешних местах, овеянных магическим очарованием Одри, я не мог полагаться на свою искренность и рассудительность. Моя верность Синтии испытывала тут слишком сильное давление. Иное дело – Лондон, где можно спокойно подумать, оценить ситуацию и принять решение.

Развернувшись, я зашагал к станции, хотя не представлял даже смутно, который теперь час. Солнце ярко светило сквозь деревья, но на дороге за школьным двором не угадывалось никаких признаков начала рабочего дня.

На станционных часах была половина шестого, и сонный носильщик сообщил мне, что пригородный поезд на Лондон отправляется в шесть.

В столице я провел два дня, а на третий вернулся в Сэнстед, чтобы повидаться с Одри в последний раз. Я принял решение.

Я заметил ее на подъездной дороге неподалеку от школьных ворот. Услышав скрип моих шагов по гравию, Одри обернулась, и я понял, разглядев ее бледное измученное лицо, что настоящая душевная борьба еще только предстоит.

Я не мог выговорить ни слова, что-то душило меня, а окружающий нас мир казался бесконечно далеким, совсем как в ту ночь на конюшне.

Молчание нарушила Одри.

– Питер… – устало произнесла она. Мы двинулись по дороге бок о бок. – Ты был в Лондоне?

– Да. Вот только вернулся. Хотелось поразмышлять.

– Я тоже много думала в эти дни, – кивнула она.

Остановившись, я неловко поковырял носком в мокром гравии. Слова никак не давались.

Одри заговорила снова – быстро, но тускло и безжизненно:

– Питер, давай забудем, что между нами случилось. Мы были тогда сами не свои. Я устала, испугалась, и тебе стало меня жалко, да и сам ты тоже перенервничал. Все это пустое – забудем!

– Нет, не в том дело, – покачал я головой. – Не убеждай себя, это бесполезно. Я люблю тебя и всегда любил, хоть и не понимал, насколько сильно, пока ты не уехала. Со временем стало казаться, что все прошло, но потом, когда мы встретились здесь, я понял, что нет и уже не пройдет. Я приехал попрощаться, но буду любить тебя всегда. Это мне наказание за то, каким я был пять лет назад.

– А мне за то, какой была я, – горько рассмеялась она. – Девчонка, капризная дурочка. Мое наказание страшнее твоего, Питер. Ты не будешь переживать, что держал в руках счастье двух душ и выбросил его, потому что сохранить не хватило ума.