Пелем Вудхауз – Мальчик-капитальчик. Джим с Пиккадилли. Даровые деньги (страница 29)
То, что бой не окончен и победа одержана лишь в распаленном воображении, обрело неприятную очевидность, когда я отправил письмо и на обратном пути с почты встретил Одри. Внезапный трепет при виде нее напомнил, что подкрепление – это лишь подкрепление, но далеко еще не победа.
Меня впервые охватило негодование по отношению к Одри – без всяких на то причин. Оно не выдержало бы ни малейшей критики, однако все же поддержало меня. Стараясь подавить сердечный трепет, я смотрел на нее взглядом критическим и враждебным. Да кто она такая, что позволяет себе порабощать мужчину против его воли?!
Чары существуют лишь в воображении зачарованного. Найдись у него силы отринуть эти чары, убедить себя, что их нет, и он спасен. Все решает сила воли и спокойная рассудительность. Должно быть, и в Древнем Египте находились стойкие уравновешенные люди, которые в толк не могли взять, отчего все так восхищаются Клеопатрой.
Исходя из этих соображений, я приподнял шляпу, сухо произнес: «Доброе утро» и проследовал дальше, как истинное воплощение энергичного делового человека.
– Питер!
Даже самый занятый деловой человек вынужден остановиться, когда его окликают. Иначе, даже оставляя в стороне правила вежливости, может показаться, что он спасается бегством.
На лице у Одри отразилось легкое удивление.
– Ты так спешишь?
Я не нашелся с ответом, но она, похоже, его и не ждала.
Мы двинулись к дому в тягостном молчании. Моя оборона, в неприступности которой я и прежде не был вполне уверен, уже с трудом выдерживала натиск.
– Питер, тебя что-то тревожит? – спросила она наконец.
– Да нет… а что?
– Мне так показалось…
Теперь я сердился на самого себя. Поведение просто идиотское: энергичный деловой человек завел бы легкую непринужденную беседу, а не тупо молчал. Надувшийся школьник, да и только! Неудивительно, что Ушлый Сэм обращается со мной как с ребенком.
Тишина становилась все мучительнее.
Мы дошли до дома и в холле расстались: я направился в свой класс, а Одри поднялась наверх – не оглядываясь, с холодным оскорбленным видом.
До чего же непоследователен человек! Создав столь желанное отчуждение между нами, я должен был, казалось, успокоиться. Разум говорил, что лучше не придумаешь. Однако в последующие дни я испытывал что угодно, кроме удовлетворения.
Краткий миг здравомыслия миновал, а вместе с ним рассеялось и воодушевление от письма к Синтии, и негодование, помогавшее рассуждать хладнокровно о женских чарах. Одри вновь стала центром моего мира, но дружба, что прежде ухитрялась соседствовать с любовью, также исчезла. День ото дня трещина между нами ширилась, и вскоре мы уже едва обменивались словом.
Короче, дела шли наилучшим образом, и то, что я сожалел об этом, свидетельствовало лишь о досадной слабости моего характера.
Глава XII
В те унылые дни лишь одна мысль из многих, занимавших мой разум, приносила хоть какое-то утешение: все это не может тянуться вечно. Школьный семестр близится к концу, и скоро я освобожусь от соседства, которое парализует мои усилия. Решение принято: последний день занятий положит конец моей связи с «Сэнстед-Хаусом» и всем его содержимым. Миссис Форд придется подыскать себе другого подручного. Если ее счастье зависит от возвращения сына, пусть обходится без счастья, как прочие обитатели нашего кошмарного мира.
А меж тем я должен исполнять свои обязанности. Не знаю, каким запутанным логическим путем я пришел к такому выводу, но был твердо убежден, что по-прежнему отвечаю перед Одри за безопасность Капитальчика, и никакая перемена отношений не могла эту позицию пошатнуть. Возможно, сюда примешивалось и менее благородное желание – обставить Ушлого Сэма, присутствие которого в школе представлялось мне личным вызовом.
Поведение Сэма озадачивало меня. Не знаю, чего именно я ждал от него, но уж точно не бездействия. Дни сменяли друг друга, а он по-прежнему ничего не предпринимал, оставаясь в роли образцового дворецкого. Тем не менее я не позволял себе расслабиться: наше общение в Лондоне заставляло быть начеку.
Я знал, что рано или поздно удар будет нанесен, внезапный и стремительный, согласно плану, разработанному во всех деталях.
Однако удивительная простота этого плана, когда Сэм наконец предпринял атаку, все же обманула меня, и поражение он потерпел по чистой случайности.
Как я уже упоминал, по вечерам после обеда преподавательский состав «Сэнстед-Хауса» – то есть все взрослые мужчины за исключением Фишера, – собирался в кабинете директора на чашечку кофе. Как в любых заведениях, где все идет по расписанию, ритуал этот был неизменен. Бывало, мистер Эбни оставлял нас почти сразу, но кофе не пропускал никогда.
В тот вечер, впервые с начала семестра, мне вдруг расхотелось участвовать в посиделках. Уже несколько ночей я плохо спал и решил, что воздержание от кофе могло бы помочь от бессонницы.
Подождав для проформы, пока Глоссоп и мистер Эбни наполнят свои чашки, я отправился к себе в комнату и улегся без света, борясь с особенно тяжелым приступом депрессии. Темнота и одиночество вполне подходили к моему настроению.
Мои мысли в ту минуту были предельно далеки от Ушлого Сэма Фишера, поэтому, когда незапертая дверь стала медленно отворяться, я насторожился не сразу. Возможно, из оцепенения меня вывел чуть слышный скрип, а может, уж очень необычно вела себя дверь. Честный сквозняк не толкает ее так осторожно, в несколько приемов.
Ощущая стук крови в ушах, я бесшумно приподнялся. Кто-то тихо, почти неслышно, шагнул в комнату.
Войти подобным образом мог лишь один человек в Сэнстеде, и его невероятная дерзость меня даже позабавила. Куда подевалась фирменная осмотрительность Фишера? Так запросто войти и забрать – похищение века, да и только! Ладно бы глубокой ночью, но сейчас, в девять вечера, когда ни Глоссоп, ни Эбни, ни я не спим и можем легко повстречаться на лестнице? Что за глупость! Странно, очень странно.
Я сидел неподвижно, дожидаясь, пока он включит свет, а затем любезно произнес:
– Чем могу служить, мистер Фишер?
Для того, кто привык владеть собой в трудных ситуациях, он принял удар не слишком достойно: охнул и обернулся с раскрытым в изумлении ртом.
Опомнился он, правда, тут же, заслужив мое восхищение, и вмиг стал тем вкрадчивым и болтливым Сэмом, что изливал передо мной в лондонском поезде свои теории и мечты.
– Сдаюсь, – добродушно улыбнулся он, – попытка не засчитана. Я человек мирный, а ты, судя по всему, не собираешься тихо полеживать в постельке, пока я стану похищать нашего юного друга из соседней комнаты. Разве что ты снова переменил планы… Ну как, может, все же пятьдесят на пятьдесят – не соблазнишься?
– Даже не надейся.
– Ладно, я так, на всякий случай.
– А как же мистер Эбни? Что, если бы мы наткнулись на него на лестнице?
– Не наткнулись бы, – самодовольно усмехнулся Сэм. – Ты, как я понимаю, кофе сегодня не пил?
– Нет, а что?
Он со вздохом покачал головой:
– Ну и дела! Мог ли я предугадать такое? Ты же два месяца пил его каждый вечер! Ты сущее индейское проклятие, сынок. Просто наказание на мою голову!
Теперь все стало ясно.
– Вы подсыпали что-то в кофе?
– А то! Один глоток излечит любую бессонницу, не успеешь и «спокойной ночи» выговорить. То, что пил Рип ван Винкль, ерунда в сравнении с ним. И все впустую! Эх…
Он повернулся к двери.
– Свет оставить, или предпочитаешь темноту?
– Оставьте, уж пожалуйста, не то я, чего доброго, усну.
– Только не ты! А если и так, увидишь меня во сне и тут же вскочишь. Ежели так пойдет, сынок, мне скоро ничего больше не останется, как бросить все и заняться честным трудом. – Он помолчал. – Но пока рановато, у меня еще осталась пара патронов в обойме. Ужо поглядим, кто кого!
– Угу… Потом в один прекрасный день на Пиккадилли роскошный лимузин обдаст меня грязью, я встречу взгляд разодетого в меха пассажира и вздрогну от изумления, узнав…
– Ну а что, в жизни всякое бывает. Шути, пока можешь, сынок. Сейчас ты берешь верх, но и моя невезуха когда-нибудь закончится.
С печальным достоинством Сэм вышел из комнаты, но тут же вновь заглянул в дверь.
– Я тут вдруг подумал: раз уж пятьдесят на пятьдесят тебя не впечатляет, может, согласишься взять меня в дело хотя бы за четверть?
– Никогда.
– Между прочим, щедрое предложение.
– Щедрее некуда, но увы. Я не соглашусь ни на каких условиях.
Он исчез – и появился снова, одной улыбкой, словно Чеширский кот.
– Потом не скажешь, что я не дал тебе ни единого шанса?
На этот раз он исчез окончательно. С лестницы донеслись удалявшиеся шаги.
Вот и подошел конец семестра, последняя неделя близилась к концу. В школе царило каникулярное настроение, и мальчишки вели себя все безобразнее. Прежде Глоссоп на них только орал, теперь же еще рвал на себе волосы и обливался потом. Те, кто раньше всего лишь проливал чернила, теперь били оконные стекла, а Капитальчик перешел с сигарет на старую глиняную трубку, найденную на конюшне.
Сам я держался из последних сил, словно измученный пловец, которому рукой подать до вожделенного берега. Одри избегала меня как могла, а при случайных встречах разговаривала с ледяной вежливостью. Однако страдал я теперь меньше. Еще несколько дней, и этот отрезок моей жизни навсегда закончится, а Одри вновь станет лишь воспоминанием.