Пелем Вудхауз – Билл Завоеватель. Неприметный холостяк. Большие деньги (страница 70)
– Феррис, – распорядилась миссис Уоддингтон, – попроси мисс Молли прийти сюда.
– Слушаюсь, мадам.
В промежутке, протекшем между уходом дворецкого и приходом заблудшей дочери, беседа была не настолько блестящей, чтобы поведать о ней. Сигсби промямлил «э…», на что миссис Уоддингтон прикрикнула: «Умолкни!» – вот и все. Когда Молли вошла, мачеха смотрела прямо перед собой, грудь ее тихонько вздымалась и опадала, а Сигсби X. только что успешно расколотил фарфоровую статуэтку, которой, сняв ее с ближайшего столика, пытался пожонглировать на кончике ножа для резания бумаги.
– Феррис сказал, вы зовете меня, мама, – сказала Молли, радостно впорхнув в комнату и глядя на родителей сияющими глазами. Щеки у нее прелестно раскраснелись, и ее окружало такое сияние невинной, девичьей веселости, что миссис Уоддингтон с превеликим трудом сдержалась, чтоб не швырнуть в нее бюстом Эдгара По.
– Да, я тебя звала, – подтвердила страдалица. – Пожалуйста, объясни мне, что это за чушь про тебя и… – она поперхнулась, – мистера Финча.
– И скажи наконец, – вставил Сигсби, – кто он все-таки? Финч или Пинч?
– Конечно Финч.
– Ах ты!.. Никудышная у меня память, – посетовал Сигсби. – Помню, учился в колледже с таким Фолансби, и представьте себе, ну никак не мог выкинуть из головы, что его фамилия Фергюссон! Я…
– Сигсби!
– Да?
– Умолкни! – Миссис Уоддингтон снова обратила все внимание на Молли. – Твой отец говорит, ты рассказала ему какую-то чушь, будто ты…
– Помолвлена с Джорджем? – подхватила Молли. – Ну да! Это истинная правда! Помолвлена. По совершенно необыкновенной случайности мы встретились сегодня днем в Центральном парке, у зоологического сада…
– Все собираюсь туда сходить, – снова вставил Сигсби, – но так ни разу и не выбрался.
– Сигсби!
– Да ладно, ладно. Я ведь только говорил…
– Мы оба ужасно удивились, – продолжала Молли. – Я сказала: «Подумать только, и вы здесь!». А он отвечает…
– У меня нет ни малейшей охоты узнать, что ответил Финч.
– В общем, погуляли мы немножко, посмотрели на зверей – и вдруг, у клетки сибирского яка, он попросил меня выйти за него замуж.
– Ну уж нет! – с неожиданной твердостью воскликнул Сигсби, решивший хоть раз в жизни настоять на своем. – Замуж ты выйдешь в церкви святого Фомы, как приличная девушка!
– Да нет! У клетки он сделал мне предложение.
– А-а, понятно! – облегченно вздохнул Сигсби. Мечтательное выражение затуманило глаза Молли. Ее губки сложились в нежную улыбку, как будто она вновь переживала тот чудесный в жизни любой девушки миг, когда мужчина, которого она любит, позвал ее отправиться с ним в рай.
– Вы бы видели его уши! – хихикнула она. – Они стали – ну абсолютно малиновыми!
– Не может быть! – тоже хихикнул Сигсби.
– Прямо алыми! А когда он попытался говорить, то только булькал.
– Вот бедняга! Поистине недотепа…
Молли, сверкая глазами, набросилась на отца:
– Как ты смеешь обзывать моего Джорджа недотепой?
– А как ты смеешь называть этого недотепу своим Джорджем? – парировала миссис Уоддингтон.
– Потому что он и есть мой Джордж! Настоящий ягненочек! Я его люблю! И выйду за него замуж.
– Ничего подобного! – Миссис Уоддингтон трясло от ярости. – Ты что, воображаешь, я позволю тебе губить жизнь? Он жалкий охотник за приданым.
– Нет!
– Он нищий художник.
– Он страшно умный и сумеет продавать свои картины за большие деньги.
– Ха!
– А кроме того, – вызывающе добавила Молли, – когда я выйду замуж, я получу жемчужное ожерелье, отцовский подарок маме. Я продам его, и этих денег нам хватит на долгие годы.
Миссис Уоддингтон готова была возразить – и без сомнения, возражение это было бы весьма метким, как любое, слетавшее с уст этой дамы, но ее перебил страдальческий стон.
– Ну что еще, Сигсби? – раздосадовано спросила она. Судя по всему, он сражался с бурным волнением, таращась на дочку выпученными глазами.
– Ты сказала… Ты хочешь продать ожерелье? – заикаясь, пролепетал он.
– Ах, да успокойся ты, Сигсби! – оборвала миссис Уоддингтон. – Какое это имеет значение? При чем тут жемчуг? Эта заблудшая девушка намеревается броситься в объятия убогого мазилы, бренчащего на гавайской гитаре…
– На гитаре он не играет, он мне говорил…
– …когда могла бы выйти замуж за превосходнейшего человека, с прекрасным старинным титулом, который…
Миссис Уоддингтон запнулась. В памяти ее всплыла сцена у мадам Юлали.
Молли живо воспользовалась заминкой и ринулась в контратаку.
– За лорда Ханстэнтона я не выйду! Даже если бы на свете не было других мужчин…
– Знаешь, солнышко, – тихо проговорил Сигсби, – лично я на твоем месте ожерелье продавать не стал бы.
– Ну что ты, непременно продам! Когда мы поженимся, нам понадобятся деньги.
– Вы не поженитесь, – опомнилась миссис Уоддингтон. – Любая разумная девушка отвергла бы этого обтрепанного, убогого типа. Да ведь он настолько труслив, что даже не осмелился прийти сюда и объявить мне эту ужасающую новость. Все спихнул на тебя…
– Джордж не смог прийти! Его арестовали.
– Ха-ха! – торжествующе воскликнула миссис Уоддингтон. – И за такого субъекта ты собираешься выйти замуж! Арестант! Хулиган!
– Нет, тут дело в том, что он очень добрый, – возразила Молли. – Он был очень счастлив, что мы обручились, и стал раздавать прохожим доллары. Это было на углу Пятьдесят девятой стрит и Пятой авеню. Через две минуты собралась толпа до Мэдисон-сквер и образовалась пробка. Транспорт встал на несколько миль, вызвали полицейских, Джорджа увезли на патрульной машине, а я позвонила Хамилтону Бимишу, чтобы он его выкупил под залог и привел сюда. Так что с минуты на минуту они приедут.
– Мистер Хамилтон Бимиш и мистер Джордж Финч! – объявил от дверей Феррис. По выразительной интонации, с какой он произнес эти имена, любой смышленый слушатель сразу смекнул бы, что Хамилтон Бимиш – почетный гость, а объявить о Джордже его просто вынудили, мистер Бимиш приказал, сокрушив его сквозь очки ледяным взглядом.
– Вот и мы! – сердечно сообщил тот. – Как раз вовремя, чтобы поучаствовать в оживленной семейной дискуссии.
Миссис Уоддингтон уничтожающе взглянула на Джорджа, который пытался укрыться за столиком с откидной крышкой, осознавая, что вид у него непрезентабельный. Ничто так не отражается на внешности, как арест и путь в тюремную клетку с отрядом нью-йоркской полиции. Воротничок болтался, на жилетке не хватало трех пуговиц, а правый глаз приобрел неприятный оттенок – благородный полицейский, остро уязвленный тем, что Джордж разбрасывает доллары, и уж совсем распалившийся из-за того, что разбросал он все без остатка, от всей души врезал ему, когда они ехали в патрульном фургоне.
– Никакой дискуссии нет, – сказала миссис Уоддингтон. – Вы же не предполагаете всерьез, что я разрешу своей дочери выйти замуж за такого человека?
– Ну-ну-ну! – пропел Хамилтон. – Сейчас он, разумеется, не в лучшем виде, но умоем, почистим – и вы его не узнаете! Какие у вас возражения против Джорджа?
Миссис Уоддингтон растерялась. Хоть кого спроси так вот, врасплох, – а почему ему не нравится слизняк, змея или черный таракан, и тот затруднится с ходу разложить по полочкам свои предубеждения. Антипатию к Джорджу она считала вполне естественной, само собой разумеющейся. В сущности, она возражала против Джорджа, потому что он – Джордж. Ее оскорбляла его сущность как таковая. Но видя, что от нее ожидают аналитического подхода, она напрягла мыслительные способности.
– Он… художник.
– Микеланджело тоже был художником.
– А это еще кто?
– Очень знаменитый, даже великий человек.
Миссис Уоддингтон вздернула брови.
– Я абсолютно отказываюсь вас понимать, мистер Бимиш. Мы обсуждаем этого молодого человека с синяком под глазом и с грязным воротничком, а вы уводите разговор в сторону, на какого-то мистера Анджела?
– Я просто хочу напомнить, – холодно отвечал Хамилтон, – что звание художника не всегда порочит человека.
– А я не хотела бы, – еще холоднее парировала миссис Уоддингтон, – говорить на подобные темы.
– К тому же и художник-то он – препаршивый.