Павел Зайцев – История моей жизни. Записки пойменного жителя (страница 96)
Не знаю, может быть, это было жестоко, но я говорил то, что думал. В 6 утра мне нужно было на поезд. Вечером Федька долго сидел у меня в комнате. Говорили о том, о сем, но глаза друг от друга прятали. Уходя спать, он наказывал утром разбудить его, чтобы он мог проводить меня на вокзал. Я сказал, что это ни к чему. Он настаивал, но я решил не будить, зная, что искренности в нашем прощании не будет.
Так и не разбудил.
Итак, мы с сыном расстались. Увидимся ли еще когда-нибудь — не знаю. Если он останется таким, каким я нашел его в Ярославле, то он для меня чужой, видеть его такого я больше и не хочу. Если же он освободится от этой мещанской тины, обретет в себе порывы и стремления к деятельности, к овладению знаниями, к работе на пользу общества, если он освободится от цепких пут мещанки-жены и будет бодро шагать по жизни с песней веселой, как теперь поют, то тогда не исключена возможность нам с ним встретиться, и тогда, я надеюсь, мы с ним поймем друг друга, и нам не придется, разговаривая, прятать глаза.
Расставаясь так, я, может быть, причинил огорчение Федьке, но я хотел использовать это как сильно действующее средство, которое помогло бы ему встряхнуться, найти в себе силы вернуть свои лучшие порывы и стремления, которыми он, казалось, был полон, когда учился в семилетке.
Последняя пристань?
И вот я в Архангельске. Я опять вместе с Ольгой и Толькой. Они мне очень обрадовались, это я видел. Ольга была безумно рада, что я опять с ней, ведь она, я знал, больше всего боялась того, что я уж больше к ней не вернусь. Не отрицаю, что и для меня не было безразличным то, что есть все же существа, которым я дорог, которые хотят, чтобы я был с ними независимо от степени моей для них полезности и от того, какова моя внешность — в хорошем ли я пальто или в потрепанной фуфайке.
Думал было поехать из Ярославля куда-нибудь в другое место, но куда? Нигде никого знакомых, куда ни приедешь — везде всем чужой, с трудом найдешь опять ночлег. Да без знакомых трудно получить и работу, кроме разве самой черной и низкооплачиваемой. И поскольку я мог быть только чернорабочим, то не мог надеяться, что получу хоть какую-нибудь комнату и смогу зарабатывать больше того, чтобы кой-как существовать только самому. Значит, не смогу помогать деньгами хотя бы Ольге, которой моя помощь необходима, так как вдвоем им существовать на зарплату уборщицы было слишком трудно. О помощи Леониду мне уж думать не приходилось.
Почему я считал, что моя помощь больше нужна Ольге с Толькой, чем жене с Леонидом? Потому, что Ольга была в более беспомощном положении. Жена хотя и старше, но благодаря тому, что знает портновскую работу и сохранила связь с колхозом[519], имела более устойчивое положение. Это я мог заключить из ее собственных разговоров. К тому же в летнее время Леонид мог уже и сам на себя прирабатывать, что к тому же очень полезно ему и для здоровья, и в смысле навыков к труду, а работу он в колхозе, несомненно, всегда получит.
И, наконец, им мог помогать Федька. Если он не догадывался делать это сам, то они, во всяком случае, имели моральное право ему об этом напомнить. В этой части я, между прочим, пытался кое-что сделать и будучи в Ярославле: во-первых, уходя, я сунул в боковой карман федькиного пальто «завещание», в котором указал ему на его безразличное отношение к матери и Леониду, указал, что он, тратя со своей Зинушкой тысячи, забывает послать своему братишке хотя бы немного; чтобы сильнее на него подействовать, я приложил вырезку из газеты о том, как львенок, выкормленный в Московском зоопарке собакой, относился к своей кормилице, когда подрос, по-сыновнему, уступая ей первые куски мяса. Побудило меня сделать это и то, что Федька мне в одном письме еще в Вохомский район писал: «Судьба матери меня как-то мало тревожит». Да это и подтверждалось его к ней отношением.
В Архангельск я приехал бы без копейки, но меня выручили мои последние вещи, какие я мог вынести на рынок. Я продал двое старых подшитых валенок, одни старые же сапоги и свое рыжее бобриковое перелицованное пальтишко, которое я справлял еще, когда был избачом, в 25-м году, живя на Юрине. Расставаться мне с этим пальтишком было жаль, как с дорогим родственником, но ничего не поделаешь, обстоятельства были беспощадны. Таким образом, я сколотил довольно приличную сумму и приехал в Архангельск с деньгами. Не будь этого, пришлось бы туго и для Ольги: они и без меня еле-еле только находили на хлеб.
Приехал я 20 сентября 34-го года, а на работу поступил только 15 октября. Поступил в том же учреждении, где работала и Ольга, в Крайкоопинсоюзе, сначала, в связи с переселением этой организации в новый, только что отстроенный дом[520] истопником с окладом, равным Ольгиному — 65 рублей плюс хлебная надбавка 12 рублей. Потом, ввиду того, что в этом доме поместились 10 разных организаций и учреждений, появилась надобность в дежурном при входе, который бы принимал и выдавал ключи от комнат, и мне поручили это дело.
Теперь я дежурный. Обязанности мои несложны и нетрудны. В коридоре при входе стоит у меня столик, над столиком к стене прибит ящик наподобие киота, в котором я сделал и пронумеровал места для ключей. Над ящиком по моей просьбе приделана электролампочка, чтобы можно было читать или писать, чем я и занимаюсь в часы дежурства.
Вот и сейчас я сижу на этом своем месте и пишу эти строки. Зарплата на этой должности выше, чем у истопника — 90 рублей плюс та же надбавка 12 рублей. И тут же рядом наша комната, так что даже ноги почти не нужны, кроме тех случаев, когда приходится выталкивать какого-нибудь упирающегося пьяного забулдыгу.
Итак, казалось бы, чего еще старику нужно? Правда, зарплата эта не дает возможности есть мясной суп, так как мясо на рынке стоит 15–18 рублей килограмм. Но все же, я однажды купил его 400 граммов, и из них мы сварили, кажется, суп три раза. Да два раза покупали по крынке молока за 4–5 рублей, но тоже нашли, что оно нам не по бюджету. Таким образом, основное и почти единственное питание — хлеб с чаем. Сахар хотя и стоит 7,50 кило, но ведь его можно дольше тянуть, чем кило мяса или крынку молока.
Покупаем иногда и белый хлеб, это тоже выходит дешевле, чем сварить мясной суп. Ну, и наконец, случается, что иногда в магазинах продают недорогую рыбу по 3–5 рублей кило, тогда покупаем ее и имеем горячую пищу. Но по такой цене рыба бывает нечасто. Картошку тоже покупаем редко, так как она по моему расчету выходит намного дороже хлеба, принимая во внимание отбросы — очистки, а также ее низкую питательность. Цена ей на рынке 50–80 копеек за кило. Правда, иногда ее дают по карточкам в кооперативе, по 7 кг в месяц по цене 25–30 копеек, но в ней почему-то всегда очень много гнилой, так что выходит не дешевле рыночной, а хуже на вкус.
Но это все не беда. Коль имеется возможность иметь бесперебойно и в достаточном количестве хлеб, да еще и сахар, это уже в сравнении с тем, что осталось в прошлом, хорошо. Правда, когда видишь, что люди покупают семгу по 25 рублей, и свинину, и масло, и многое другое, чего теперь стало полно в магазинах, то охватывает чувство зависти, думаешь: черт возьми, живут же вот люди и в период трудностей, не испытывая их.
Но я знаю, конечно, и то, что иначе на данном отрезке времени и не может быть. Что людям более ценным, более нужным, более способным в деле построения социалистического общества, должны быть даны как стимул и всяческие привилегии. Это для меня теперь ясно, как ясно и то, что мы еще не достигли такой материальной обеспеченности, чтобы не имели ни в чем нужды массы простых рабочих, рабочих черного, не требующего никакой подготовки, труда. Тот угар, который был у меня в голове раньше, когда я думал, что в два-три года можно построить общество, в котором «от каждого — по его способностям, каждому — по его потребностям», прошел. Теперь я убедился, что до этого гораздо более долгий путь, чем даже думают и более трезвые головы, чем моя.
Я думал когда-то, что повышенная оплата труда специалистов будет нужна только до тех пор, пока мы нуждаемся в специалистах бывших, буржуазных, а как только появятся у нас свои, «красные» специалисты, надобность в этом сразу отпадет. Я думал, они охотно будут при тех же материальных условиях, при каких работают их собратья — простые рабочие, трудиться на благо общества. Ведь не вина простого рабочего, что ему не улыбнулась Фортуна получить образование, стать специалистом.
Да мы и не достигли еще такого положения, при котором высшее образование было бы доступно всем и каждому. Поэтому, думал я, отдельные счастливчики, которым выпало на долю получить это преимущество перед остальными, за одно это будут с большим рвением стремиться принести пользу обществу своими знаниями, своим умственным трудом, не претендуя ни на какие другие привилегии и преимущества.
Но, сталкиваясь в последнее время со многими образованными людьми, вышедшими из рабочих и крестьян, я увидел, что они такого взгляда нисколько не разделяют. Наоборот, они считают, что поскольку они могут делать то, что массы не могут и даже не могут иметь правильного представления об их работе, то они, специалисты — люди особенные, а потому и условия жизни должны иметь особенные. Они, например, считают вполне естественным, если они занимают квартиру из двух-трех комнат, а простой рабочий с многолюдной семьей ютится в каком-нибудь уголке.