Павел Зайцев – История моей жизни. Записки пойменного жителя (страница 93)

Откуда, черт возьми, эти люди взяли, что все это — признаки культуры? По-моему, все это только обезьянничание: видали или читывали в романах, что так где-то кто-то делает, вот и подражают, воображая, что это делает их из простых смертных людьми какой-то иной категории. У того же Пустохина мне пришлось наблюдать такую подлость: когда они обедают, прислуга-няня, она же кухарка, подносит им кушания и лишь когда они закончат трапезу, она ест остатки на кухне. Ну, чем не господа? А ведь, черт возьми, Пустохин был член партии, должен бы знать, что неуместно у нас барское отношение к прислуге. И все потому, что так нужно было жене.

Если мне было противно наблюдать подобное у знакомых, то каково же мне было увидеть, что мой Федька стал таким же, если не хуже! Правда, при мне у них прислуги не было, но я слышал их разговоры о том, какие у них жили няни, какое с ними было мучение, и делать-то они ничего не умели, и лентяйки-то они были, и глядеть приходилось, чтобы не обворовали — ну, точь-в-точь разговоры господ прежнего времени.

Между прочим, Федька еще в письмах жаловался мне, как трудно приходится его жене: придет с работы измученная, а дома ее ждет опять работа, потому что няни попадают все такие, что или не хотят ничего делать, или не умеют. Ей приходится и обед готовить, и за ребенком ухаживать. Прочитав такую его жалобу, я почувствовал совсем не то, что должен бы почувствовать как отец и свекор этой парочки. Я представил себе молодую деревенскую девушку, которую «молодые господа» то и дело попрекают, что она и то делает неладно, и другое нехорошо…

Когда я пожил у них и узнал свою сношеньку, я понял, что у этой совбарыни никакая прислуга не уживет. Хуже того, я понял, что сынок мой, натравливаемый супругою, тоже способен третировать прислугу вроде прежнего захудалого барина.

Черт возьми, думаю, так когда же будут нарождаться новые люди, которые не будут признавать никаких сословных различий между людьми, которые не будут чваниться тем, что они более образованны или более способны, а поэтому более обеспечены? Теперь же, насколько мне пришлось это наблюдать, даже люди с одинаковым образованием, но с разной зарплатой, группируются именно по признаку зарплаты. Те, кто получает больше, смотрят снисходительно на получающих меньше. Они думают, что получают больше не случайно, а потому, что имеют большие способности. И чем человек ограниченнее, тем тверже у него это мнение.

Как-то, придя с работы, я, чтобы что-нибудь сказать, говорю сношеньке: «Что, Зинаида Алексеевна, не идете сегодня играть в волейбол?»

— Да там же никого нет.

— Как никого, там много людей.

— Так это одни сезонники.

Это сказано было так, как раньше сказала бы помещица: «Там одни холопы». Мне приходилось намотать это на ус: если в ее глазах так низки сезонники, которые в большинстве все же квалифицированные, хорошо зарабатывают и прилично одеваются, то что же представляю в ее глазах я, чернорабочий, с трудом зарабатывающий себе на хлеб и не имеющий приличной одежды и белья? Я уже знал, что она именно по этому признаку оценивала людей. Впрочем, мне не нужно было и предположений строить, мне довольно ясно давали почувствовать, как ко мне относятся. Одно время у них гостили две Зинушкины сестры. Соберутся они, бывало, все вечером, разговаривают, смеются, и Федька, понятно, с ними. Слушаю, слушаю я, сидя в другой комнате, да и надумаю: давай пойду к ним. Захожу, но вижу, что меня тут не очень ждут, никто никак не реагирует на мое появление и чувствую, что это делается сознательно. Пробую втиснуться в разговор, уловив момент, подаю какую-нибудь реплику, но опять полное игнорирование. Как если бы разговаривали трезвые люди о чем-то серьезном, а к ним подошел бы пьяный и начал ввязываться в разговор со своей пьяной чепухой. Так и приходилось по возможности незаметно ретироваться.

Собираясь ехать, я твердо решил, что если придется жить и близко от Федьки и, может быть, сильно нуждаться, но жить только на свои средства, ни в коем случае не прихватывать его денег. И это не для красивого жеста, а потому, что мне было бы тяжело сознавать, что я не в состоянии существовать самостоятельно. К тому же я из писем Федьки уже знал, что расходовать он научился в полном объеме своих доходов. Он писал, что за последний год никак не мог выкроить денег, чтобы послать Леониду. Между тем он, несомненно, знал, что Леонид с матерью находятся в очень трудном положении. Мне, например, Леонид писал, что почти всю зиму питался одним хлебом, да и того получал только 600 граммов.

И вот, зная, что братишка так нуждается, он не нашел возможности послать ему денег и, как было видно из его письма, только потому, что он находил недостаточно хорошими обеды в обычной столовой и обедал в ИТРовской[513], где обеды, конечно, лучше, но зато и гораздо дороже. Это мне тоже кое о чем говорило.

Федькины письма такого рода напомнили мне письма моего давнего товарища Бородина Ивана Дмитриевича, о котором уже не раз упоминалось. Года за два до Германской войны он, женившись уже во второй раз (первая жена его надорвалась и умерла), оставил дома жену с ребенком и стариков родителей и, как не привыкший к крестьянскому труду, уехал искать себе более легкой работы. Я уже рассказывал, что он был хорошо грамотен и одно время служил делопроизводителем у земского начальника. На этот раз он благодаря одному знакомому, уроженцу Нюксеницы, а в то время содержателю трактира в селе Талдоме (где я когда-то служил в чайной, трактир был даже в том же доме), сумел устроиться заведующим обувным магазином купца Пиявкина с жалованием 75 рублей в месяц, что по тому времени было немало.

Но вот он живет там полгода, год, второй, а домой не шлет ни копейки. Хотя дома из-за того, что в хозяйстве была по существу одна работница — его жена, недоставало хлеба, не говоря уже о чем-нибудь другом. Родители слали ему (жена не смела) самые жалобные письма: «Ванюшка, не можешь ли послать нам деньжонок хоть на мешок муки (это значило — 5 рублей)». Но Ванюшка слал им в ответ длиннейшие письма с бесконечными причинами, мешающими ему посылать деньги.

Одно такое письмо мне запомнилось. Он писал примерно так: «Вашу просьбу прислать вам денег я, к сожалению, не могу исполнить. Дело в том, что я, вращаясь в кругу приличных людей, вынужден и сам одеваться соответствующим образом. Правда, я теперь имею довольно приличный гардероб, но надо еще приобрести приличную обстановку для квартиры и постельное белье».

Родители читали такие наглые его письма и не ругали его. Нет, они были согласны, что, действительно, эти его нужды более неотложны, чем покупка для них хлеба. И ели они отруби, мякину и терпеливо ждали, когда их Ванюшка, наконец, накупит себе всего необходимого и пошлет им деньжонок.

Может, мой Федька тоже рассчитывал, что я буду такого мнения, что если он получил образование, стал техником, то не может же он обедать в общей столовой, где обедают простые рабочие, и что поэтому Леонид не может претендовать на его помощь, хотя бы ему и приходилось жить впроголодь. Но я не мог так смотреть, я ожидал, что он с Леонидом поделится последним, себе откажет, но для него не пожалеет. Тем более, что создалось такое положение, что я бессилен что-нибудь сделать для Леонида.

Да, Федька под настроением минутного порыва может наговорить хороших обещаний, может написать их в письме, но действовать он, увы, может только так, как угодно его обожаемой супруге. Когда они при мне поехали в Нюксеницу, то у него, казалось, было твердое намерение привезти Леонида с собой. Но, вернувшись обратно без него, они старались меня уверить, что везти его сюда — значит сделать для него хуже, так как живет он там очень хорошо, нужды ни в чем не видит и т. д.

Но мне-то уже было понятно, что так, значит, угодно Зинушке. Я же решающего голоса не имел, так как не зарабатывал еще даже себе на хлеб и жил на чужой квартире.

Однажды я уловил момент, когда мы с ним остались дома вдвоем и запальчиво, спеша, излил ему свои накопившиеся мысли. Во-первых, сказал я ему, мне кажется, что Зинушка ненавидит меня, как врага, а во-вторых, она помогла ему забросить учебу и расстаться с комсомолом. Я сказал ему, что предпочитал бы видеть его в пиджаке с протертыми локтями, но отдающимся науке, нежели изысканно одетым, но предающимся глупому, бессмысленному времяпровождению. «Если, — говорю, — ты не продолжишь свое образование, если останешься равнодушным к этому делу, то тогда ты по отношению ко мне будешь вором. В том смысле, что я еще с той поры, когда ты только родился, носил в себе мечту о том, что ты будешь учиться в университете, и вдруг эта мечта не осуществится только потому, что тебе не захочется больше учиться».

Он мне сказал, что учиться еще будет и что эти два года для него не пропали напрасно, кое-чему его научили. В последнее время моего пребывания у них он стал возиться с учебниками. Зинушку это бесило. Когда он, придя с работы, садился за книги, она начинала изображать собой обиженное, всеми покинутое существо, сидела часами на кухне, как бы погруженная в безграничное горе, явно рассчитывая, что муж обратит внимание на такое ее состояние. Это в лучшем случае. А в худшем она затевала с ним ссору, обвиняя его в том, что он не держится одного мнения: то говорил, что учиться больше незачем, что и с этими знаниями можно зарабатывать, чтобы была обеспечена семья, а то опять что-то нашло, задумал учиться.