Павел Зайцев – История моей жизни. Записки пойменного жителя (страница 91)

Потом, в ходе беседы, мне пришлось сказать, что со мной приехали спутники и что они ночуют на вокзале. Когда я это говорил, Зины в комнате не было. Федька, конечно, сказал, почему я их не привел с собой, но чувствовалось, что говорил он так, что называется, для очищения совести. Я понял, что ему действительно было бы неловко перед женой, если бы я пришел с Ольгой. И когда я сказал, что ничего, мол, и там заночуют, он не стал настаивать.

Так мы сидели и продолжали разговоры, хотя мне было не очень по себе: я не мог не думать о том, как они там переночуют. Ведь на вокзалах больших городов всегда полно шпаны, а кроме того бывает, что из вокзала и выгоняют тех, у кого нет проездных билетов. Дело уже подходило к полуночи, когда Федька, придя из другой комнаты, где, очевидно, советовался со своей супругой, сказал: «Давай, пока еще ходят трамваи, поедем, привезем Ольгу и Тольку». Я, конечно, не заставил долго себя просить.

На следующий день Зинушка уже показала свой характер. Когда она пошла на работу, я и Федька спали. Она Ольге наказала: «Встанет Федя — скажи ему, чтобы он наколол дров». У него была ночная смена, днем он был свободен, но дров почему-то не наколол. Ольга просила показать, где дрова, хотела наколоть, но ей не показали. Придя с работы и увидев, что ее распоряжение не выполнено, Зинушка надулась. Когда ей Федька стал показывать, какие он купил продукты, она даже не взглянула, а когда варила обед, то все ворчала, что она, мол, не прислуга и т. д. Понятно, что нам, непрошеным гостям, пришлось еще больше сжаться.

Я в этот же день пошел и купил хлеба на свои деньги. Для ночлега нам была отведена вторая, меньшая комната, мы там и жевали свой хлеб. Время ихнего обеда было для нас самым тяжелым. Мы были бы рады, если бы они нас к обеду не приглашали. Ведь приглашали они нас — это чувствовалось — только потому, что неудобно же было этого не сделать, а нам хотя и было нелегко принимать участие в обеде, но отказаться тоже было неудобно. Ольга еще задолго до обеда начинала мне говорить, что не пойдет сегодня обедать. «Что ты, дура, — говорю, — ведь это неудобно. Пока что ведь мы первые дни у них, а я все же отцом прихожусь». В самом деле, если бы мы отказались, то этим как бы сняли бы всю маскировку с «родственного гостеприимства», Федька тогда почувствовал бы себя неловко, как уличенный.

А между тем та пытка, какую я испытывал за этими обедами, не искупалась никаким аппетитом. Я и раньше, даже еще когда был парнем, не мог есть в гостях у таких родственников, которые, по моему мнению, потчевали только потому, что нельзя же не попотчевать, коль у них праздник, а я — родственник. Но там было можно не есть, а только делать вид, что участвуешь в трапезе, пробуя чуть-чуть блюда, это даже считалось хорошим тоном, а здесь ведь я садился обедать, значит, приходилось есть по-настоящему.

Надежды мои на то, что удастся устроиться на работу с жилищем, не оправдались. Правда, Федька просил об этом начальника строительства на их подстанции и тот, очевидно, пообещал. Отправляясь утром на дежурство, Федька мне наказал: «Часиков в 9 утра ты побудь вот тут во дворе. Пойдет начальник, так ты с ним и поговоришь. Ты его узнаешь, он такой маленький ростом, в очках. Человек он хороший, простой, так что ты не робей». В урочное время я вышел и стал наблюдать, прохаживаясь по двору, но, черт возьми, как было угадать, который из многих проходящих он? А если кто-нибудь другой окажется небольшого роста и в очках? Так и прозевал. Только когда этот начальник шел уже обратно с подстанции зачем-то к себе домой, только тогда, и то не я к нему обратился, а он подошел и спросил: «Это вы — папаша Федора Ивановича?» На его вопрос, что я могу делать, я ответил, что работал землекопом, работал и плотником по третьему разряду.

«Ну, давай, — говорит, — плотником и запишем, это полегче будет. А жена у вас тоже будет работать?» — «Да, — говорю, — если можно и ей, то это будет лучше». — «Её, очевидно, придется записать разнорабочей». Я впервые тогда услыхал, что есть такая категория рабочих. Но чем они отличаются от чернорабочих, я и теперь не знаю, потому что делают они то же самое: подносят кирпич, песок, воду, убирают мусор и т. д.

«Вам, наверное, комната нужна (Федька ему, конечно, об этом говорил, когда ходил вчера к нему специально насчет моего трудоустройства)? Как раз у нас в бараке есть десятиметровка[506], вам пока, я думаю, будет ее достаточно, а для нас хорошо, что мы одной комнатой обеспечим жилплощадью двух рабочих». Последнее было сказано явно для очищения совести: мол, комната мне предоставляется не в силу знакомства, а в целях выгоды для конторы строительства.

Сначала он написал было записку прорабу Мусатову, но потом почему-то решил дойти до него со мною сам. «Вот, тов. Мусатов, — сказал он прорабу, — оформите к себе на работу этого товарища плотником, а жену его разнорабочей и отведите им свободную комнату-десятиметровку». Мне показалось, что, говоря о комнате, он испытывал какую-то неловкость.

Мусатов дал мне записку и послал в контору, находившуюся в центре города, в доме горсовета, оформить там прием на работу. Там меня спросили, имею ли я квартиру. Я ответил, что нет. Так мы, говорят, на работу принять можем, но жильем обеспечить не можем, у нас нет свободных комнат. Я сообразил, что говорить о комнате, которая мне обещана, не следует. Я мог бы сказать, что у меня квартира есть, и меня оформили бы, а комнату дали бы без ведома конторы. Но как же, думаю, я могу воспользоваться этим, когда тут есть рабочие, работающие по году и больше, которые не могут получить комнату, а ютятся где-то в углах? Ведь они сразу же заговорят, что мне дали комнату потому, что сын посодействовал, и это поставит в неловкое положение и его, и начальника строительства. И я решил не оформляться.

В этой истории мне показался непонятным еще вот какой момент. Когда Федьке понадобилось поговорить с этим начальником насчет меня, он надел кепку и пошел к нему посидеть (жили они в одном доме) как к товарищу. А мне, чтобы поговорить с этим его товарищем, пришлось поджидать его во дворе. Значит, в их среде держатся взгляды, что мы, простые рабочие — люди низшего разряда, нам нельзя заходить в их жилища как равным, несмотря даже на то, что я являюсь отцом одного из их круга.

Итак, дело не устроилось. Федьку я беспокоить этим больше не считал возможным, но и сам не знал, как можно было бы устроить куда-нибудь Ольгу: ведь не пойдешь же в каждый дом спрашивать, не нужна ли уборщица. Мне важно было устроить где-нибудь ее, сам-то я мог пока остаться жить у Федьки и работать у них на подстанции. Я все еще не терял надежды, что мне удастся устроиться так, чтобы иметь возможность достать к себе Леонида.

Походили мы с Ольгой по Ярославлю, провел я ее из конца в конец по тамошней красивой набережной, полюбовались на Волгу и… решили, что другого выхода нет, как ехать ей в Архангельск. Если только Рыбина там, то, несомненно, она сумеет воткнуть ее куда-нибудь уборщицей, ведь она же член партии, краевой работник.

Багаж у нас еще лежал на станции. Мы пошли, получили его и, как в Вологде, опять стали сортировать: что — ей, что — мне. Ольга совершенно ничего не могла делать, она как будто обеспамятела, двигалась, как автомат. И если она не ревела, то только потому, что знала, что я вспылю, заругаюсь.

Наконец мы закончили сортировку. Ее багаж сдали к отправлению, мой принесли на квартиру к Федьке, на городской станции взяли билеты. На другой день я повел их на поезд. Когда пришло время садиться, она уж больше не могла выдержать, залилась слезами, от рыданий не могла выговорить ни слова. Весь в слезах сидел и Толька.

Когда перед самым отходом я стал с ними прощаться, Толька сквозь слезы спросил: «Папа, ты к нам приедешь?» Я знал, что и Ольга приходила в отчаяние именно от мысли, что мы расстаемся навсегда, что я больше к ней не приеду и ее к себе не позову.

Я не мог не ценить ее ко мне привязанности, но мне хотелось во что бы то ни стало быть с Леонидом вместе. Про нее же я думал, что если она сносно устроится в Архангельске, то постепенно перестанет тосковать обо мне. Но пока решил не отнимать у нее надежды на то, что мы будем еще жить вместе. Если с женой нам сойтись уже будет невозможно, то через два-три года, когда Леонид будет уже почти взрослым, и не будет нуждаться ни во мне, ни в матери, когда мы можем даже стать ему помехой, как теперь Федьке, можно будет снова сойтись с Ольгой, чтобы доживать остаток жизни.

Я дал ей с собой несколько открыток с написанным адресом и велел по приезде в Архангельск сразу же написать, как доехали, в следующей сообщить, как разыщет Рыбину, и потом, как устроится на работу. Но известий от нее не было чуть ли не две недели, хотя, если бы она отправила открытку сразу по приезде, я мог бы получить ее на третий день. Сколько я пережил тревоги за это время, чего только не передумал! Что, думаю, если у нее ночью все утащили, даже и мои открытки? Без них она не знала моего адреса и не могла уведомить меня. А если у них украли и билеты, то их могут высадить где-нибудь в пути, а они без документов и без денег. Или вышла, может быть, за кипятком и отстала от поезда, а Толька там, в вагоне, не будет знать, что ему делать и будет отчаянно реветь.