Павел Зайцев – История моей жизни. Записки пойменного жителя (страница 90)
Это были мои тайные планы. А Ольге я говорил, что ты, мол, пока поживешь с Толькой, где удастся устроиться, а я поеду сначала в Ярославль, повидаюсь с сыном, а потом постараюсь устроиться в Ярославле или каком другом городе на подходящее и устойчивое место. Может, мол, для этого придется потратить и не один месяц, но это не беда: если ты будешь на месте, то как-нибудь вы это время с Толькой перебьетесь. Не знаю, верила ли она мне, но, кажется, она подозревала, что я собираюсь ее оставить. Порой она со мной соглашалась и сама высказывала кой-какие соображения насчет устройства на время нашей разлуки, а иногда становилась грустной, убитой, на нее в такое время тяжело было смотреть, становилось нестерпимо ее жаль.
В Вологде приютила нас знакомая, уроженка Леденгского сельсовета, некая Павла Скоробогатых. Когда я строил завод, она жила еще там, была комсомолкой и преподавала на ликпункте[500]. Но я ее тогда недолюбливал за то, что она была слишком распущенной. Она была способна каждый день отдаваться разным мужчинам и отдавалась, не находя нужным хоть как-нибудь это конспирировать. Был с ней такой случай. Приезжали какие-то молодые люди с медведями. С одним из них она в первый же вечер поженилась. Он ей, по-видимому, предложил поехать с ними, поэтому она уже на другой день раззвонила, что вышла замуж. Когда через несколько дней медвежатники поехали, она действительно отправилась с ними, забрав кой-какое свое барахлишко, но они у соседнего села, в 18 километрах, ее выгрузили, и через день она вернулась под отчий кров. Потом над ней все смеялись: «Павла за медведя замуж выходила». Мне же ее такое поведение было неприятно потому, что она была комсомолкой. На мой взгляд, это было несовместимо.
В Вологду она была послана в совпартшколу[501]. Перед нашим приездом она учебу окончила, жила при муже, тоже только что окончившем эту школу, где она его и подцепила. Муж работал в горкоме, а она была на последнем месяце беременности. Это последнее обстоятельство меня удивило, я думал, что она при своем образе жизни утратила способность беременеть. Муж у нее был парень очень деловой, толковый и очень скромный. Когда я наблюдал за ним, мне показалось, что с женщинами он новичок и Павла, воспользовавшись его неопытностью, женила его на себе. И еще мне показалось, что брак их не будет долговечен.
Приняли они нас очень приветливо, несмотря на то, что комнатка у них была маленькая, они не давали нам почувствовать, что мы их стесняем. Наоборот, если они видели, что мы стесняемся, старались убедить нас, что мы ничуть им не мешаем. Ночевали мы у них ночей 5 или 6. Поиски места для Ольги успехом не увенчались. Правда, в совхозах или пригородных хозяйствах работу было получить можно, были общежития, но с ребенком в общежитие не пускали. Ездил в Сокол[502], на бумажную фабрику, был и на других предприятиях, но везде дело упиралось в жилище. Конечно, будь бы где-нибудь среди администрации знакомые, дело без труда уладилось бы, но вот их-то у нас и недоставало. Моя беда еще и в том, что идти просить работу или квартиру мне бывает так же тяжело и стыдно, как если бы я просил о куске хлеба. И чем мое положение становилось безвыходнее, чем больше я себя чувствовал пришибленным, тем больше робел. В какую-нибудь контору, тем более в кабинет директора я заходил с таким чувством, как будто меня там могут уличить в чем-то позорном. Но робость эта у меня сохранялась только до тех пор, пока я не перешел Рубикон, пока не обратился с вопросом к облеченному властью. И если он отвечал грубо или вовсе не хотел разговаривать, тут уж я всегда старался не остаться в долгу. Но это мне даром не проходило, в таких случаях я сильно волновался. А вот когда мне приходилось идти и просить не за себя лично, не за свою семью, а за других или для общественного дела, тогда у меня состояние становилось совсем другим, тогда я хоть к самому черту могу идти совершенно спокойно и с поднятой головой.
Итак, дело с местом для Ольги не вышло. Весь оптимизм мой — к черту, оказывается, нигде никто нас не ждет. Когда читаешь газеты, то кажется, что стоит только куда-нибудь приехать и заявить о желании работать, как тут же для тебя все условия. А вот приедешь — смотришь, никто в тебе не нуждается и нет для тебя нигде угла, в котором можно было бы хоть как-нибудь ютиться. Настроение создается очень паршивое, чувствуешь себя никому не нужным, бездомным, начинаешь с вожделением поглядывать на самые захудалые домишки на окраине, на чердаки, подвалы и даже дровяные сараи, думая: если бы я хоть тут имел право обитать. Встречая на улице хорошо одетых, сытых, раскрашенных «совбарынь», начинаешь злиться, хочется бросить что-нибудь оскорбительное, чтобы отравить ее самодовольство. Или смотришь, идет какой-нибудь калека, но одет вполне прилично — значит, имеет какой-то заработок, имеет и квартиру, чувствует себя в этом городе как дома. И начинает разбивать зависть, думаешь: неужели, черт возьми, я хуже всякого калеки, неужели я не способен выполнять хоть какую-нибудь работу, которая давала бы мне средства для существования, пусть самого скромного?
В надежде, что Рыбина, может быть, еще в Архангельске (с 1930 года я об ней сведений не имел), я решил Ольгу с Толькой отправить туда. В крайнем случае, если ее там не окажется, Ольга как женщина с ребенком, как слабое существо, скорее, быть может, встретит сочувствие, и ей скорее могут оказать помощь в устройстве. Даже если придется просить милостыню, то все же от голода они, может быть, не погибнут. Но когда я стал раскладывать в разные места наше барахло, я прочел на ее лице отчаяние, от душивших ее слез она не могла произнести ни одного слова. Я не выдержал, понял, что не могу отправить ее на произвол случая, прекратил раскладывать вещи и снова упаковал все вместе.
Решил ехать в Ярославль с нею. Но к Федьке я с нею являться не был намерен, а предполагал поместиться где-нибудь на время, ну хотя бы в Доме крестьянина[503]! А там Федька, поскольку он все же человек с положением и, надо полагать, имеет знакомства среди влиятельных лиц, может быть, сумеет посодействовать устроиться или мне на какую-нибудь работу с комнатой, или Ольге куда-нибудь уборщицей тоже с комнатой.
Словом, опять забрезжила надежда. Со мной почти всегда так бывало: пока куда-нибудь собираюсь, пока мысленно строю планы, все представляется простым и осуществимым.
У сына. Конфликт[504]
В Ярославль приехали в час или два дня. Дорога показалась слишком короткой, хотелось бы еще ехать и ехать, потому что в поезде я меньше чувствовал свою обездоленность, чувствовал себя равным с другими пассажирами. А когда поезд остановился на Всполье[505], и надо было выходить, на сердце опять стало тяжело, гнела забота: устроимся ли где-нибудь на ночлег или придется провести ночь, а может быть, и не одну на вокзале?
Первым делом пошли разыскивать Дом колхозника. Нашли его в самом центре города. На дверях прочитали объявление, что регистрация и впуск ночлежников производятся с 7 вечера, цена за ночлег с человека 5 рублей, при этом нужно обязательно пройти врачебный осмотр, дезинфекцию и баню. Ввиду такой дороговизны и сложности доступа пришлось от ночлега тут отказаться. Ольгу с Толькой я отправил на вокзал, где можно было провести ночь, сидя на скамейке, и даже вздремнуть тоже сидя, а сам пошел разыскивать сына.
Найдя по адресу дом, я на двери первой же квартиры увидел табличку: «Юров Ф. И.». Ага, значит, здесь. Постучал. Кто-то ответил, и я робко вошел. В квартире была одна женщина, кто она, я не знал. Спросил: «Здесь живет Юров Федор Иванович?» Она, ответив утвердительно, пригласила войти в комнату и садиться, а сама куда-то ушла.
Я неловко сел на мягкий диван, который неожиданно глубоко продавился подо мной, так что чуть ноги кверху не взлетели, и стал осматривать жилище своего сына. Оштукатуренные и побеленные потолок и стены, большие окна с кружевными занавесками, столы, покрытые скатертями, комод с блестящими приборами и слоноподобный мягкий диван — все это после пережитого за последние годы, после моей убогой избушки, прокопченной дымом лучины, на меня подействовало неблагоприятно, я сразу почувствовал себя не в своей тарелке.
Но вот вошел сын. Я растерялся, как школьник на экзамене, даже больше. Я не знал, как себя держать, а от стыда за эту заминку растерянность еще возрастала, я не знал, куда убрать свои руки и ноги.
Подав мне руку, он как-то деланно улыбался, вроде кому-то подражая, пристально меня рассматривал, как бы запоминая черты моего лица. Тут же была и сношенька, тоже поздоровалась со мной. Несмотря на самую изысканную вежливость их обоих, я сразу почувствовал себя как-то неловко. Не чувствовалось родственной или даже искренней дружеской теплоты. Хотя они старательно разыгрывали из себя вежливых, интеллигентных хозяев, мне показалось, что сношенька была мне не рада, а Федьке перед ней за меня стыдно, поэтому он тоже не рад. Последующее показало, что это первое впечатление не было ошибочным.
Не помню даже, не срывалось ли у меня в тот вечер «вы» при обращении к сыну, во всяком случае, не раз я ловил себя на попытке так обратиться.