Павел Зайцев – История моей жизни. Записки пойменного жителя (страница 80)

Оставив тут семью, я поехал сначала в Вологду, которая тянула меня легкостью сообщения с Нюксеницей. Я думал, что, если будут для того условия, сюда легче будет достать Леонида с матерью.

Поезд пришел в Вологду около полуночи. Был июнь, ночи были светлые, и я пошел побродить по городу, благо багажа у меня не было.

В центре города я увидел большущую очередь женщин. Меня это удивило, я подошел поближе, узнать, в чем дело. Оказывается, за молоком.

Я спросил, когда же откроется магазин? Ответили, что в 9 часов. А было 2 часа ночи. Встают так рано в очередь они, оказывается, потому, что последним обычно молока не остается. Получить им полагалось кому литр, кому пол-литра. Мы, говорят, уж лучше бы на рынке по дорогой цене купили, да его там нет. Беда, говорят, с детишками, кроме ржаного хлеба и кормить их нечем.

Такое положение мне не улыбалось. При таких условиях Линочка моя может погибнуть, а мне об этом и подумать было страшно. Дождавшись дня, я еще походил по городу, посмотрел рынок и окончательно убедился, что мне с семьей ехать сюда нельзя.

Вернулся в Шарью и решил съездить на автозавод — в Нижний. О нем очень много писали, поэтому я полагал, что там-то дело снабжения рабочих и их семей более или менее налажено. Но, увы, и там мне пришлось убедиться в обратном. У хлебных лавок большие очереди, ругань, давка. Некоторые рассказывали, что стояли и позавчера, и вчера, но им хлеба не досталось, и не знают, достанется ли сегодня. Около барака я разговорился с одним рабочим. Он был монтер по электропроводке, семейный, работал уже второй год, но квартиры пока не получил, жил в маленьком закутке, отгороженном досками в общем бараке. Если ему, квалифицированному и работающему второй год, не могли предоставить мало-мальски сносного жилища, то мог ли я, чернорабочий, рассчитывать на что-нибудь, кроме общежития в бараке?

На обратном пути, при пересадке в Котельниче, я встретился и разговорился с одним человеком. Он заведовал гаражом при картонной фабрике в Ветлужском районе[475] и рассказал мне, что фабрика эта находится в 40 километрах от станции Шекшема[476] (соседней с Шарьей), в сельской местности, что там легко устроиться и на работу, и с квартирой, и что очередей там никаких не бывает ни за хлебом, ни за другими продуктами. А молока сколько хочешь и недорого, так как почти все рабочие имеют своих коров — ну, прямо обетованная земля.

По виду парень внушал доверие, и я решил не ездить туда на разведку, а ехать сразу с семьей. Пока я ездил в Нижний, Линочка заболела, был сильный понос. К моему приезду ей было уже лучше, но она была ослабевшей, «полетов» стала бояться, в мускулах пропала упругость, не стало резвости и быстроты движений, хотя, в общем, с виду выглядела веселенькой. Что ж, думаю, ничего, пройдет. Без молока она пока не жила у нас ни одного дня. Иногда удавалось расстараться морковкой. Я сделал маленькую терочку: в растертом виде она ее очень любила, а я где-то вычитал, что морковь маленьким очень полезна, поэтому мы так или иначе старались ее доставать.

Проехали поездом до Шекшемы, а там случайно попались попутные лошади, нас не задорого взялись увезти до самой фабрики[477]. Но там мы обошли чуть ли не весь поселок в поисках ночлега, просились остановиться хотя бы на одну ночь, но везде получали отказ. Наконец одна старушка пустила. Домишко у них был маленький, переделан из бани, а жили они со стариком и с ними внучек лет пяти. Вещи нам пришлось оставить на улице, под окном, внести их было некуда. А ночью пришлось и самим выбраться на улицу, благо погода была хорошая: в избушке было столько клопов, тараканов и сверчков (последних я здесь впервые увидел, в нашем месте они не водятся), что совершенно невозможно было уснуть.

Наутро я пошел искать, где можно было бы встать на квартиру, хотя бы совместно с хозяевами, но так ничего и не нашел. Пошел тогда в контору и в партком. Секретарь парткома, посмотрев мои документы и на меня, сказал: «Как раз нам хозяйственника-то и надо». У меня и сердце упало: черт возьми, опять не то, что мне хотелось. Я стал ему говорить, что хотел бы на физическую работу. «Ну, ладно, — говорит, — приходи завтра на работу в бригаду Воронова».

В тот же день я перебрался в барак. Дали мне комнатушку 2 на 4 метра. Я рад был и этой, а то уж очень неприятное чувство появляется, когда не имеешь, где преклонить голову, чувство бездомности и беспомощности, особенно когда не один, а с семьей. А теперь все же имеется угол под крышей, где можно и вещи распаковать и разложить по местам и, уходя, дверь запереть. Словом, почувствовалась оседлость. Теперь оставалось позаботиться о продовольствии. Хлеб имелся в кооперативе по коммерческой цене. Ольга раздобыла крынку молока, правда, не сразу, пришлось много домов в поисках ее обойти.

Наутро я пошел на работу. «Бригада Воронова» была землекопы. Фабрика расширялась, строились новые корпуса, под которые мы и рыли котлованы. Место было болотистое и, хотя вода из котлованов откачивалась пожарными помпами, приходилось стоять почти по колени в грязи. Ноги так засасывало, что приходилось помогать друг другу их вытаскивать. Но это меня мало огорчало, мне только жаль было сапог, я думал, что они так и дня не выдержат. Поэтому на другой день я обулся в липовые лапти, их выдавали как спецодежду.

Когда я в первый день вернулся с работы домой весь измазанный глиной и усталый, Ольга залилась слезами. Это на меня подействовало скверно, стало как-то тоскливо на душе. Не потому, что мне самому этот труд казался тяжелым или унизительным. Нет, я-то был совершенно свободен от такого предрассудка, чтобы тот или другой простой, «черный» труд считать унизительным. Не пугала меня и тяжесть. Правда, первое время я уставал очень сильно. Посидев, с трудом поднимался, в постель валился, как тяжело больной, и сон был кошмарным, потому — что каждое место болело и это тревожило сон. Но я знал, что это потому, что я давно не работал физически, и что я скоро втянусь, и тогда не будет так уставаться. Но я понимал, как на это смотрит Ольга. Она смотрела на меня, как на человека, которого постигло большое несчастье, и жалела меня. Вот эта-то жалость и была для меня очень обидна. Пытаться растолковать ей было бесполезно, все равно не поймет, поэтому я отделывался шутками и смехом.

Дело со снабжением получилось плохо. Давали только на меня, притом только хлеб и лишь 400 граммов в день, как сезоннику, а коммерческий хлеб был не всегда, а только когда кооператив доставал с рынка из Ветлуги или из Шабалино муки, а это им не всегда удавалось. Поэтому мы постоянно стояли перед угрозой, что завтра не будем иметь хлеба. В столовой варили то грибы, то крупу ячменную, да и то так скверно готовили, что, несмотря на голод, есть приходилось, преодолевая отвращение. А между тем обед стоил около рубля, на троих — три. Да хлеба тоже рубля на три надо, да Линочке на молоко. И выходило, что для того, чтобы хоть кое-как и кое-чем набить желудки, нам нужно было не менее 10 рублей. А зарабатывал я 7–8 рублей в день. Ну и приходилось даже хлеба есть не досыта.

Но больше всего тревожила неуверенность в завтрашнем дне и боязнь, что наступит такое время, когда не сможем доставать для Линочки молока. Каждый день Ольга обходила до десятка домов, чтобы купить крынку. Выручало еще то, что, видя Линочку (Ольга обычно ходила с нею), хозяйки размягчались и говорили: «Ну, уж для такой девочки, так и быть, дам молочка». Каждая добытая крынка доставляла нам большую радость, как и каждый килограмм хлеба. Поэтому нельзя сказать, что жизнь наша была безрадостной.

Это — между прочим. Но была у нас в этой безотрадной жизни и настоящая радость. Приду с работы усталый, расстроенный, а как только увижу свою Линочку, ее белокурую круглую головку, ее умные, не по-детски выразительные глаза, сразу сделается легко, светло, весело. Часто они с матерью встречали меня на улице. Увидев меня еще издалека, она весело улыбалась, протягивала ко мне ручонки. И хотя я обычно был весь в грязи, не взять ее на руки было нельзя, это ее очень бы огорчило.

В поисках более устойчивого положения, чтобы иметь уверенность, что мы не окажемся без необходимого минимума хлеба, я решил перейти на разделку дров для этой же фабрики. Тут, как стимулирование, давали за каждые 5 кубометров килограмм хлеба. Мы с Ольгой могли разделывать кубометров по 10 в день, значит, получать по два килограмма хлеба по твердой цене, то есть по 25 копеек. Да и заработок получался побольше, вместо моих прежних 7–8 мы здесь вдвоем-то зарабатывали 10 рублей. Хотя эта работа для Ольги была тяжела, тем более, что она была на восьмом месяце беременности, но нас вынудил к этому хлеб.

Но будь проклят тот день, когда я на это решился. Потому что это заставило нас сдать Линочку в ясли и мне все думается, что это и послужило причиной ее болезни и смерти. Ольга была все время против яслей, говоря, что там всякие бывают няни и могут загубить Линочку. Но я считал, что в наших советских яслях не должно быть плохого ухода за детьми.

К нашему несчастью, эти ясли были, по-видимому, исключением. Носили мы туда Линочку только пять дней, а потом жена, возвратившись оттуда, рассказала, что, придя в ясли, увидела в первой комнате Линочку одну, всю измазанную в своих испражнениях, с большим куском ржаного хлеба в руках, тоже измазанным. Узнав о таком безобразии, я сказал, что больше носить ее в ясли не будем.