Павел Зайцев – История моей жизни. Записки пойменного жителя (страница 82)

Немало приходилось видеть безобразий и со стороны руководителей фабрики. Рабочие про них знали и рассказывали, что директор и его приближенные систематически пьянствуют. Как-то рабочие с производства и строительства были сняты и брошены на тушение лесного пожара поблизости, угрожавшего фабрике и поселку. Они там боролись с огнем безвыходно несколько суток, а администрация в это время пьянствовала. Добро бы это позволяли себе беспартийные специалисты, но это были люди с партбилетами, и мне тяжело было об этом слышать. Поражало меня и то, что рабочие-партийцы, работавшие со мной, выпивали вполне свободно и открыто. И не только выпивали, но и напивались до безобразия, нередко дрались. И это никого не удивляло, смотрели на это как на вполне нормальное явление.

В Нюксенице, бывало, меня радовало, когда мужики говорили: «Какой он коммунист, когда пьет не хуже беспартийного!» Это, на мой взгляд, было выражением высокого мнения о партийности. Ведь этих же мужиков не удивляло, что пьянствовали попы и урядники. А вот коммунист, по их мнению, таким быть не должен. Я объяснял это тем, что ведь каждый мало-мальски задумывающийся крестьянин был не удовлетворен бытом настоящего, тянулся к лучшему будущему, хотел более разумной жизни, а поэтому он в коммунистах хотел видеть пионеров этой разумной жизни, хороший пример для себя. И если он это находил в знакомых ему коммунистах, то это его радовало, давало ему веру в скорое приближение лучшего будущего. И наоборот, если он видел, что человек, называющий себя коммунистом, ведет себя недостойно, то считал, что он отнимает эту надежду, мешает приближению этого лучшего будущего.

Сужу я об этом так не только потому, что сам когда-то так думал, но и на основе своих многочисленных бесед с мужиками.

Итак, найдя и подрядив попутную подводу до города Ветлуги, я уложил свой скудный багаж, которого все же набралось пудов десяток с лишним, усадил Ольгу с ребятами и мы поехали. Сам я, конечно, шел пешком: сесть было некуда, да и лошаденка с трудом тянула.

Верст через 30 мы остановились ночевать в доме нашего возницы. Жил он на хуторе. Земля была хорошая, лес под боком, и жил он, как видно, неплохо: домишко довольно приличный, на полдень окнами, а сзади березовая роща. Взгрустнул я тут о прежней своей мужицкой жизни и позавидовал: будь я в таких условиях, не видела бы моя Линочка нужды, всегда бы у нее было свежее молочко и более подходящий для ее возраста хлеб. А теперь вот мучаю ее переездами, да и кормлю когда чем придется. Купил вот у хозяина крынку молока и пирожок из яровой муки, так накормил ребят и рады они и веселы, а достану ли чего им завтра и где придется ночевать — не знаю.

С ночевкой на следующую ночь и впрямь получилось скверно. Проехав верст 15 за реку Ветлугу, мы в глухую ночь добрались до первой деревни. Обошли все дома подряд, но никто на ночлег не пускает. Только в крайнем, очень неприглядном, мрачном домишке нас, наконец, пустили. Но в этом доме оказалось столько мух и тараканов, сколько я никогда нигде не видал. Сами хозяева спали посреди избы на полу, под пологом, как в палатке. Уснуть было невозможно. Промучившись кое-как до утра, мы тронулись дальше. Ехать было нужно еще верст 35. С утра пошел и зарядил на весь день проливной дождь. Это было 22 сентября. Ольгу с ребятами я укрыл от дождя старой, уже порванной клеенкой и тоже дырявой прорезиненной накидкой, но это плохо спасало. Ехали все лесом, деревень на пути не было.

К вечеру мы добрались до строительства[480]. Комнаты для нас не было, пришлось пока поместиться в общежитии вместе с товарищами — одиночками, приехавшими с нашей фабрики и со стеклозавода. Место нам осталось около двери, ее часто открывали, и из нее тянуло сырым осенним воздухом. Линочку тут, очевидно, продуло, вскоре у нее появились на головке струпья, потекло из ушка. Когда я смотрел на это, разрывалось сердце, но я не мог ничем помочь. Была на строительстве врач-женщина, но она, как и врач на фабрике, ставила диагноз по наитию свыше, не давая себе труда посмотреть и прослушать больного.

На работу я здесь определился плотником. Вместе с двумя товарищами с фабрики мы составили самостоятельную «бригаду». Дело в том, что все мы были плотники липовые, поэтому пойти в бригаду к квалифицированным не решались. Мы брали на себя работу по своей квалификации: устройство навеса, ремонт землянок и т. п., зарабатывали по 6–8 рублей в день.

Хлеба здесь по карточке давали на работающего килограмм, а на членов семьи, как и на фабрике, не давали ничего. Была столовая с однообразными обедами, состоявшими из жидкого супа и порции картошки на второе. Обед можно было брать и не один, поэтому многие, например пильщики, съедали по три обеда, а по два съедал почти каждый. Часто съедал по два и я и если делал это не каждый день, то только потому, что не хватало денег: мне и так приходилось брать еще три обеда, чтобы хоть как-то кормить свою семью. Столовая от нашего барака была в километре, иногда под дождем промокнешь до нитки, пока до нее доберешься. А ведь приходилось каждый раз брать с собой и Линочку, оставить ее в бараке было не с кем.

Несколько семей рабочих, приехавших за год до нас, имели коров. У них нам удавалось доставать стакана по два молока, и это единственное, что мы могли достать для Линочки как детское питание. Тольке уж здесь молока не перепадало. А нередко и хлеба не было, кроме моего килограмма. Кооперативу из госфондов муки не отпускали, а агенты, посылаемые для закупки ее в деревнях, часто возвращались с пустыми руками. Иногда приезжали из деревень мужики с картошкой и овощами. Несмотря на бешеные цены (кочан капусты 3–5 рублей, пуд картошки 10–15 рублей), все это расхватывалось молниеносно, у возов между покупателями нередко возникали перебранки и потасовки.

Все это, несмотря на красоту окружающей природы (сосновый бор, речка), не радовало, не было уверенности в завтрашнем дне. Если бы не было детей, то все это было бы нипочем, переживал я и не такое.

Но мог ли я оставаться равнодушным, когда моя милая девочка болела, а я не только не мог ее вылечить, но даже обеспечить питанием!

Между тем подходило время Ольге родить. Я надоедал администрации просьбами дать комнату, но они оставались гласом вопиющего в пустыне. В коридоре барака были отгорожены досками комнатушки, но в них не было печей. Подгоняемый необходимостью, я решил действовать и в одной из таких комнатушек сам сложил маленькую печку, какие кладут в деревнях на зиму, нашел железные трубы и вывел дымоход в окно. Потом пошел в контору и заявил начальнику строительства, что перехожу на новоселье.

Но он сказал, что нужно, чтобы осмотрел начальник пожарной охраны, можно ли топить мою печку. А начальник пожарной охраны (член партии), оказалось, уже неделю пирует и не выходит на работу. Нам пришлось ждать еще четыре дня, пока он, наконец, протрезвился и пришел. Осмотрев мою работу, он дал разрешение топить печку, и мы перебрались в комнату, напоминавшую, правда, ящик, но все же отдельную.

А через несколько дней Ольга родила мальчика. Мне опять пришлось быть за бабку-повитуху, потому что врач еще раньше предупредила, что на роды она не пойдет.

Стало у нас две люльки, которые ввиду ограниченности жилплощади пришлось подвесить над кроватью, Линочкину над ногами, а Витину над головами — этот меньше мочился, поэтому меньше было опасений, что натечет нам в глаза. Бывало, проснешься утром, а Линочка, навалившись на край люльки, поглядывает на нас, как будто соображает, почему мы лежим с закрытыми глазами и не разговариваем с ней. А начнешь ее приговаривать — вся засияет, заулыбается и протягивает ручонки, чтобы ее взяли на руки.

Мальчонка родился здоровеньким, жизнерадостным, но к нему у меня не было такой любви, как к Линочке. Чертами лица он был похож на Тольку, с непомерно раздутыми щеками, так что верхняя часть лица у него была уже. Его резвость и здоровый вид меня даже немного сердили: ведь вот из-за него пришлось Линочку лишить груди, которая при отсутствии хорошего питания была для нее еще не лишней. Конечно, это было подсознательное, рассудком-то я желал ему жизни и здоровья.

Иногда я нагружал котомку кой-какими вещами и шел в ближайшие деревни попытаться выменять, что удастся: хлеб, картошку, морковь, молоко. Но экспедиции эти не всегда были удачными, на мой незавидный товар охотников было мало. Со снабжением положение не улучшалось, стало трудно доставать и молоко для Линочки, хотя бы по стакану в день. И я опять стал подумывать отсюда уезжать, чтобы сохранить детей. Но куда? Перспективы никакой, нигде мне, чернорабочему, хороших условий и заработка не найти.

В 30 километрах была коммуна. Про нее среди рабочих говорили, что она довольно крепкая, что коммунары нужды ни в чем не испытывают, питаются хорошо. Я с попутчиком послал туда заявление — не могу ли я быть принят в коммуну или не могу ли хотя бы получить заработка как портной. Через три дня я получил выписку из протокола заседания правления коммуны, из которой явствовало, что я принят в члены этой коммуны.

Настроение сразу приподнялось, я вроде почувствовал под ногами более плотную почву. А надо сказать, что к этому времени из мобилизованных с фабрики 15 партийцев осталось нас трое. Один, некто Жиделев, на фабрике был председателем кооператива, а здесь председателем фабкома, приехал он с женой вдвоем, без детей, имущества привез на шести подводах, ему сразу была дана приличная комната. Он было стал меня упрекать, что я поступаю не по-большевистски, уходя со строительства. Но я сравнил ему его и мое семейное и материальное положение, и ему пришлось заткнуться, больше он урезонивать меня не пробовал. А второй — Завьялов — вместе со мной плотничал. Третий наш коллега едва не с первых дней утек обратно, на фабрике у него были свои дом и корова. Так что с Завьяловым мы вдвоем составляли бригаду, а после моего отъезда в «бригаде» остался он один. Этот товарищ настойчиво советовал мне уезжать, чтобы не погубить детей. Бюро ячейки вынесло решение: «Ввиду семейного положения со строительства отпустить».