Павел Зайцев – История моей жизни. Записки пойменного жителя (страница 74)

При выборах президиума нам удалось захватить руководство в свои руки: в президиум прошли уполномоченные и я, мне пришлось председательствовать. Первым вопросом была проработка второго письма-обращения Сталина к колхозникам, остальных не помню. Как только мы заняли места в президиуме, среди рекордовцев загудели: «Вишь, все ихние прошли». Я встал и спросил, кого они считают своим и кого чужим. Ведь в президиуме двое не члены коммуны, а представители органов советской власти, а третий — председатель коммуны, стало быть, тоже для всех общий. Пошумели, но согласились, что президиум не односторонний.

Едва я огласил повестку дня, как несколько голосов закричали, что надо внести вопрос о разделе коммуны (слово разукрупнение тогда еще не было известно). Все мы трое не по одному разу вставали и старались отговорить их от этой затеи, но все рядовые рекордовцы, особенно женщины, упорно стояли на своем. Чувствовалось, что среди них проведена основательная работа. При этом сами «лидеры» молчали, молчали и члены партии.

Пришлось все же согласиться включить этот вопрос последним, в «разном». Мы в президиуме договорились тянуть первые вопросы, чтобы собрание, утомившись, согласилось перенести остальные на другой раз. И нам это удалось: была уже полночь, а мы только заканчивали обсуждение письма Сталина. Многие уже дремали, и все охотно согласились перенести остальные вопросы на следующее собрание.

На другой день я собрал рекордовских партийцев и комсомольцев и основательно отчитал их. Они оправдывались: мы, мол, думали, что врозь и в самом деле будет лучше. «Может быть, — спрашиваю, — вы думали, что и десятерых бедняков из Слободки лучше не принимать?» Наверное, они именно так и думали, потому что сами они не бедняки были, но по понятным причинам никто не сознался в этом, все заявили, что они не против приема бедняков. И мы договорились, что на следующем собрании все дружно будем стоять за неделимость коммуны.

После этого я собрал вместе всех бедняков, коммунистов, комсомольцев и первоначальный состав «Прожектора». Это уже было большинство коммунаров, и это большинство твердо решило не допустить дележа. После такой подготовки этот вопрос на следующем собрании легко был решен в положительном смысле.

Но «Сашка Крысенский», с которым мы до тех пор были вроде друзьями и единомышленниками, после этого на меня осатанел. А через несколько дней он вместе с другим ярым сторонником раздела — Гришей Величутиным в пьяном виде избил в кровь одного бывшего батрака, коммунара. Я передал это дело в следственные органы и одновременно поставил вопрос об исключении Сашки и Гриши из коммуны. И они были исключены.

Но плохо, что тогдашнее положение разрешало исключать только провинившегося, без членов его семьи. И получилось так, что семьи их, довольно многочисленные, остались на иждивении коммуны, а они сами хорошо зарабатывали на сплаве леса. Только потом, много позднее, это нелепое положение было исправлено, установлено, что семья исключается вместе с провинившимся главой.

По суду им тоже как будто ничего не было. Не под время попали: тогда был как раз момент, когда делались уступки даже кулакам, многое, за что год назад пришлось бы строго отвечать (как в даном случае — за избиение батрака), спускалось. Настеганные за левые заскоки работники мест шарахнулись вправо.

Особенно проявилось это в деятельности посланной окружкомом в наш район комиссии из трех уполномоченных для выявления будто бы натворенных у нас «безобразий» при проведении коллективизации. Эта комиссия собирала общие деревенские собрания, на которые приглашали и всех лишенных избирательных прав на предмет проверки, правильно ли они их лишены. В результате они почти всех лишенцев восстановили в избирательных правах, а заявления этих якобы обиженных принимались за чистую монету.

Таким путем уполномоченные набрали достаточно материала, на основе которого на радость кулакам был арестован весь состав райкома партии, кроме меня и одного учителя, весь состав райисполкома, народный судья и начальник милиции — ну, как есть под метелку все районные работники.[449]

Заместитель секретаря райкома тов. Белозеров успел до ареста застрелиться. На последнем заседании райкома того состава председатель комиссии больше всего нажимал на него, как более образованного (он был из учителей, а секретарь из рабочих), приписывал ему главную вину за «все содеянное». А наделано, по его мнению, было то, что район был накануне восстания. Конечно, это был вздор, ничего подобного не было, но он зловеще пророчил Белозерову высшую меру наказания.

Вернувшись домой, Белозеров вроде шутя сказал жене: «Давайте я застрелю сначала вас (у него было трое детей), а потом и себя». Жена по выражению лица заподозрила, что он не шутит, заперла наган[450] в сундук и стала за ним следить. Но он ее успокоил, сказав, что пошутил. А когда она куда-то вышла из дому, достал револьвер, ушел в баню (чтобы не напугать детей) и там застрелился.

Всех арестованных судила выездная сессия окружного суда. Процесс длился 9 дней, но приговор был все же не такой суровый, какой пророчил председатель комиссии: дали от 6 месяцев до двух лет, больше всех начальнику милиции. Но и эти сроки никто, кажется, не отбыл, многие и вовсе не сидели и были восстановлены в партии. И кулаки, восстановленные в избирательных правах этой комиссией, вскоре опять были их лишены. Так что весь шум, наделанный комиссией, ничем не оправдывался, а между тем один погиб, а других основательно поиздергали.

Немало повлияла эта история и на ход коллективизации, конечно, в отрицательную сторону.

За мной комиссия не установила никаких «грехов» и потому даже рекомендовала меня в новый состав райкома. И меня избрали, хотя я и старался доказать, что считаю это неудобным: ведь мне на любом собрании, если я стану говорить о неправильном руководстве прежнего райкома, могут сказать, что и я в нем был.

В коммуне, хотя и с трудом, мне удалось добиться освобождения от обязанностей председателя. Я считал неудобным оставаться председателем при наличии в коммуне двадцатипятитысячника и уговорил коммунаров выбрать председателем его, Страго. Хотя я и видел, что дело это ему не по плечу[451], но и не выбрать его было нельзя: ведь он и послан был к нам для того, чтобы руководить.

Я решил всячески ему помогать, не подменяя его, остался членом правления и заведовал культурно-бытовыми вопросами.

Нелады. Уход из коммуны

Как я уже говорил, тогда модно было вступать в коммуны и сельской интеллигенции и районным, даже окружным партийным и советским работникам. Считалось, что они этим подают хороший пример крестьянам. Поэтому в нашу коммуну тогда входили районный агроном Пустохин с женой и двумя детьми, зав. избой-читальней Бобыкин, его жена — учительница, участковый агроном Бровин и зав. опорным пунктом по ликбезу Певцова.

Я надеялся, что вступление всех их в коммуну поможет быстрейшему поднятию культурного уровня коммунаров, но очень и очень просчитался. Из всех их постоянно жила в коммуне только жена Пустохина Катя со своими детьми, а остальные были каждый на своей работе и в коммуну лишь периодически наведывались.

На Катю было возложено заведывание детскими яслями. Раньше, бывало, она в разговорах, мечтательно закатывая глаза, распевала: «Ах, как я поработала бы в коммуне!», а теперь она совершенно ничего не хотела делать, целые дни лежала, даже за своим ребенком заставляла ухаживать нянь. И ясли довела до того, что матери стали находить у детей в белье вшей. Коммунарки заволновались, но ей говорить не смели. Да и я не знал, как заставить ее лучше относиться к работе. Убеждать ее, что в яслях должна быть чистота, было неуместно, она сама это, конечно, знала, ведь бывала райженотделкой в прошлом. А начальнически приказать ей было нельзя, это вызвало бы бурю, характер ее был мне известен. Кроме того, живя в коммуне, она держалась от коммунарок отчужденно, даже обедать в столовую ходила в другое время.

Наконец, я не выдержал, поговорил обо всем этом со Страго, попросил его на нее воздействовать. Но, оказывается, я не все знал: как потом выяснилось, Страго с этой Катей любовь крутил. Были случаи, что няни заставали их на одной кровати. А позднее она закрутила еще и с молодым агрономом Бровиным. Муж ее, Пустохин, жил в райцентре, в Богоявлении и бывал в коммуне не часто. Он в числе других райкомовцев тоже был арестован и судим, но оправдан. А пока шло следствие, Катя, думая, что его засудят основательно, договаривалась со Страго, что он увезет ее в Ленинград. Предусмотрительная была бабенка.

Впрочем, с ней и до замужества было недоразумение. До приезда в район Пустохина она слюбилась с райизбачом Будкиным, они уже считали друг друга женихом и невестой. Его командировали учиться, она ему пишет, что скоро станет матерью. Парень в восторге, что скоро станет папой. А тут приехал Пустохин. Был он из бедняцкой семьи, учился без поддержки из дома, переносил невзгоды и вот, окончив институт, сразу стал районным работником с приличным окладом. Не видав доселе обеспеченной жизни, парень опьянел, и когда ему стала оказывать внимание такая шикарная женщина, легко попался на удочку и женился. Он знал, конечно, о ее интересном положении и брал ее как невесту Будкина, в душе, наверное, даже гордясь тем, что сумел отбить чужую невесту. Но вот когда появилась дочка, Катя решила потребовать алименты с отца, и отцом оказался не Будкин, а его предшественник Чебыкин, к тому времени заведовавший сельхозтехникумом в Устюге. Высудила она с него 5 рублей в месяц.