Павел Зайцев – История моей жизни. Записки пойменного жителя (страница 73)

Оставался, правда, большой неразрешенный вопрос. Добиться сравнительно быстрого перевоспитания единоличников в коммунаров можно лишь при условии, если в коммунах наладить жизнь лучше и обеспеченнее, с меньшей затратой труда, с большим количеством времени для отдыха и развития. А для этого нужно много машин, много средств и материалов на строительство детских очагов, клубов и т. п. Обеспечить всем этим быстро все коммуны государство, конечно, не имеет возможности. И я не видел тут выхода.

Лозунг в письме Сталина, что основной формой должна быть артель, этот выход давал. При организации артелей, при обобществлении только производства, не вызывалось такой ломки и, следовательно, не требовалось таких больших средств, как при коммунах.

Ну что, порассуждали мы, будем пока готовить почву для будущих коммун, мирясь с артелью. Мы все же считали, что должны стремиться к коммуне, рассматривая артель как ступеньку, на которой временно останавливаются более слабые. Да и пресса тогда трактовала этот вопрос так, что если где, мол, крестьяне желают создать коммуну, где они до этого доросли, то это нужно приветствовать и поддерживать. И коммуны в сравнении с артелями пользовались большими льготами и преимуществами. Кто мог тогда подумать, что через пять лет коммуны этих преимуществ будут лишены и будут признаны несвоевременными по экономическим соображениям, что даже наш «Прожектор», даже против желания коммунаров будет реорганизован в артель[447]! Такое предположение никому не могло прийти в голову, мы все считали, что через пять лет он станет богатой, благоустроенной коммуной.

Тогда нашел на всех какой-то угар. На коммуну смотрели не только как на форму коллективного хозяйства, но и как на форму нового общежития людей вообще. Поэтому считалось, что в коммуны должны вступить все жители деревень и сел, включая и интеллигенцию — учителей, агрономов, медработников, партийных и советских работников, хотя бы они и не имели по роду деятельности ничего общего с сельским хозяйством. По городам тогда также прокатилась волна организации бытовых коммун среди рабочих и учащихся. Очень уж хотелось, особенно наиболее пылким натурам, поскорее достичь коммунизма. И опять-таки мы не могли думать, что это дело — создание бытовых коммун — через пять лет будет признано вредным, мешающим повышению квалификации и производительности труда.

Теперь-то стало понятно, что уравнение в распределении материальных благ пока несвоевременно. Люди по существу еще остались старыми, работать в большинстве могут лишь ради материальных благ или по необходимости. Позднее я еще вернусь к этому вопросу.

Итак, вернувшись домой, я не успел, что называется, обсушить ног, как меня наперерыв стали звать то в ту, то в другую вновь организованные коммуны. Все требовали разъяснения письма Сталина, а в действительности искали благовидного предлога для роспуска коммуны. Я разъяснял собранию смысл письма, говорил, что Сталин вовсе не против коллективизации, а только считает, что к этому делу нужно подходить серьезнее и основной формой считает артель. Все при этом кричали, что нас-де в коммуну загнали насильно, обещали тех, кто не пойдет, сослать на луну, на болота и т. п. и, как правило, требовали перевода их в артель. Но было ясно, что и артели они не хотели, а жаждали вернуться к привычной единоличной жизни.[448]

И действительно, через день или два они снова требовали собрания и разъяснения и снова, еще громче, кричали о том, что их загнали в коммуну силой и… выходили из артели. О преимуществах коллективного хозяйства в это время никто не хотел и слушать.

А между тем нельзя сказать, что все эти коммуны были организованы путем принуждения или запугивания. В большинстве крестьяне, увлеченные примером других, шли в коммуну вполне добровольно. Чаще, конечно, не потому, что осознали правильность и необходимость этого, а просто дух момента был таков, у всех создалось такое мнение, что, мол, видно, уж никуда не денешься, все равно пойти придется, не оставаться же одному единоличником. Так, в силу какой-то стадности вступали, так же теперь и расходились.

Настроение в эти дни у меня было скверное, чувствовалась усталость. С собрания идешь, как разбитый, едва ноги волочишь. А раньше, бывало, просидишь, проговоришь часов до четырех утра, а домой идешь ликующий, как на крыльях летишь, внутри все играет. Особенно невмоготу было видеть, как ликуют и злорадствуют кулаки.

В это время мне, не убившему за свою жизнь и курицы, хотелось стрелять в этих гадов. Обиднее всего было, что они истолковывали письмо Сталина в свою пользу.

Но я знал, конечно, что недолгой будет их радость, недолго им позволят так попеть, знал, что это был необходимый маневр, чтобы занять более верные позиции в деле коллективизации и наступления на кулака. Из городов в деревню в это время было послано 25 тысяч рабочих для руководства коллективизацией, их так и назвали — «двадцатипятитысячники». Один из них приехал и в нашу коммуну «Прожектор», по фамилии Страго, кажется, латыш.

В нашей коммуне тоже было неблагополучно. Березовая Слободка, вступившая в нее почти целиком, кроме пяти-шести хозяйств, требовала теперь общего собрания. Мы знали, конечно, для чего было нужно им собрание, и всячески старались его оттянуть, надеясь, что, может быть, настроения переменятся в лучшую сторону.

Но все же собрание пришлось собрать. Школьное помещение, где оно состоялось, было переполнено. В виде громоотвода против настроений выйти из коммуны мы внесли в повестку дня вопрос о приеме новых членов: в правлении были заявления от остальных, еще не вступивших слобожан. Они подали их еще до письма Сталина, когда думали, что этого все равно не избежать.

Пока выбирали президиум, все шло спокойно. Но как только стали оглашать повестку и упомянули о приеме новых членов, сразу поднялся невообразимый шум. Лица сделались злыми, все орали как сумасшедшие. Сидевший рядом со мной Страго заметно струсил, побледнел: ведь даже отступать при необходимости нам было некуда.

Но я об отступлении не думал. Я знал нрав слобожан и поэтому был уверен, что когда они накричатся вдоволь, с ними можно будет потолковать по-хорошему.

Выждав момент, когда гвалт немного ослабел, я поднялся на сцену и дал рукой знак, призывая к тишине. Постепенно стало тихо.

«Если вы, — говорю, — будете кричать даже еще громче, ваш крик все-таки не будет слышен даже в Нюксенице, до которой 7 верст. А вот если вы обсудите вопросы спокойно и запишете свое решение в протокол, то оно может стать известным даже в Москве. Поэтому давайте говорить по очереди и выявлять, кто вас загнал в коммуну и как вас запугивали».

Но, хотя о том, что их именно загоняли и запугивали, кричали все, никто не мог привести конкретных фактов в подтверждение этого. Только одна женщина сказала, что их запугивал лесничий. На мой вопрос, как же он это делал, она ответила: «А как же не запугивал, когда он на коленках ползал, уговаривая нас идти в коммуну, вам, мол, беднякам, первым надо идти». По-видимому, лесничий вставал на колени в шутку, считая это хорошим средством убеждения. Или, может быть, иначе дело не клеилось, а задание райкома надо было выполнить. Вот он так и «запугивал». Других обвинений в нарушении принципа добровольности у всего собрания не оказалось.

После бурных дебатов постановили организовать в Березовой Слободке артель, от коммуны отделиться. Но я видел, что и в артели их не удержать. На другой день я направил туда райагронома Пустохина. Хотя ему и удалось оформить артель, но через несколько дней она рассыпалась, пришлось развешивать и раздавать ссыпанный в одно место хлеб.

Это нанесло нашей коммуне не только моральный, но и материальный урон. 10 беднейших хозяйств слобожан решили все же остаться в коммуне. Верховодам «Рекорда» (он после слияния с нами стал отделением, филиалом коммуны, правление оставалось в «Прожекторе») во главе с Белозеровым (Сашкой Крысенским) этого не хотелось, они считали невыгодным для коммуны принимать людей, у которых хлеба было недостаточно даже для своего потребления. Открыто говорить об этом они не решались, но всеми правдами и неправдами старались добиваться того, чтобы эти бедняки в коммуну не шли. Когда же я со своим активом этому помешал, они повели в «Рекорде» агитацию за откол от «Прожектора» под тем предлогом, что отдельно-де можно лучше организовать руководство хозяйством.

За ними пошли в этом даже партийцы и комсомольцы их отделения, а наш первоначальный «Прожектор», хотя был экономически крепче, шел за мной, стоял за неделимость коммуны.

Лидеры «Рекорда» потребовали созыва общего собрания. Зная наперед, чего можно ожидать на этом собрании, я попросил прислать из района авторитетного, толкового работника. Приехали секретарь РИКа и находившийся там уполномоченный крайисполкома.

Собрание решили проводить в «Рекорде». Я своих предупредил, чтобы они там в перебранку не ввязывались, особенно женщины. Пришли мы в «Рекорд» все вместе. Женщины наши оделись по-праздничному, в одинаковые, сшитые уже в коммуне платья. Встретили нас рекордовцы недружелюбно, женщины их на наших ворчали: «Вишь, рожи-те вылупили, вынарядились, как на свадьбу». Но наши старались не показывать вида, что замечают враждебность.