Павел Зайцев – История моей жизни. Записки пойменного жителя (страница 71)

Но я лично не был удовлетворен выполнением. Из-за недостатка средств и времени многое делалось не так, как мне хотелось. Например, вместо полного второго этажа наверх были поставлены три пятистенка, вроде мезонинов, получилось как-то нескладно. Настоять на своем мне не удалось, хотя при общем желании сделать было бы можно. Но в коммунарах еще силен был консерватизм, они держались старого мужицкого порядка в строительстве. Мне стоило больших трудов убедить их, что высота потолка в комнатах должна быть не меньше четырех аршин[432], а в столовой (она же клуб) — четырех с половиной. Окна они хотели делать, как у прежних изб, и я кое-как уговорил их увеличить высоту окон в жилом доме до восьми, а в столовой до девяти четвертей[433]. Вообще во всяких мелочах приходилось много убеждать, доказывать и все же не всегда, не во всем удавалось добиваться желаемого результата.

Работали мы пока без всякого учета труда, как одна большая семья. И первое время это сходило, достаточно еще было энтузиазма. Но я знал, что скоро наступит время, когда нужно будет труд чем-то стимулировать, без этого неизбежно начнется отлынивание от работы. Начал делиться с отдельными коммунарами мыслями о том, что нам необходимо будет ввести нормы выработки, учет и оплату труда. Некоторые соглашались с этим, например, Ельпидифорович[434], Мишка Егорков и некоторые другие. Но многие были против всякого учета труда. Они считали, что это опять поведет к прежнему, одни будут жить хорошо, а другие голодать. Потому что не у каждого-де одинаковы способности, другой и рад бы много и хорошо работать, да не может, и это не его вина. И они настаивали на том, что все должны работать по сознанию (формула «по способностям» им не была известна, но смысл тот же), кто как может и кто что может, и все должны быть одинаково обеспечиваемы[435].

Вася Офонин (Василий Афанасьевич Бородин), старик с бешеным характером, приходил в исступление от одного упоминания об учете труда настолько хотелось ему видеть в коммуне всеобщее, абсолютное равенство. Несмотря на то, что он лично и его семья от введения учета могли только выиграть, потому что и сам он был на работу зверь, да и сыновья, ребята взрослые, тоже были работящие.

Вся беда была в том, что ни я, ни приезжавшие к нам разные районные и губернские работники не знали, как установить учет и наладить внутренний распорядок в коммуне. Ведь того, что теперь, в процессе колхозного строительства, выработано — трудодень и прочее — тогда не было. Каждая коммуна — а до 30-го года создавались только коммуны, и только о них можно было встретить брошюрку или статью в газете — устанавливала у себя порядок на свой лад, правил и принципов в общегосударственном масштабе не было. Руководствоваться можно было только своим уставом.

Как организовать летние работы? Я подумал, что если все коммунары будут работать вместе, то это будет давать возможность кой-кому полениваться. А вот если разделить коммунаров, скажем, на два отряда, то они будут стараться, чтобы одному от другого не отстать. Теперь, конечно, этого придумывать не нужно, теперь каждый знает о соцсоревновании[436], и теперь всюду работают побригадно, а тогда-то мы до этого доходили «своим умом», да приходилось еще убеждать коммунаров, чтобы они это приняли.

Известную трудность, по моим наблюдениям, составило и то, что коммунары, привыкшие в единоличном хозяйстве быть каждый хозяином, в коммуне с трудом привыкали к необходимости подчиняться распоряжениям выборных старших, а также трудно входили в роль руководителей, как-то не набирались решимости приказывать, отдавать распоряжения своим товарищам, бывшим соседям. Да я и сам избегал приказывать, предпочитал убеждать, считая, что, насколько возможно, надо добиваться, чтобы каждый коммунар участвовал в труде «по сознанию», не чувствуя над собой «начальства».

И надо сказать, что в тот первый год мы работали хорошо, дружно. Только одна бабенка, жена нашего тракториста Гриши, иногда нарушала установившуюся товарищескую дисциплину, не всегда выходила на работу, а остальные выходили аккуратно и работали добросовестно.

Кстати, я упомянул о трактористе. Он получил эту квалификацию в армии, и мы втянули его в коммуну, имея в виду приобрести трактор. И действительно, в то же лето 29-го года мы достали подержанный «Фордзон-Путиловец»[437]. Когда Гриша провел его по нюксенской Первомайской, это было событием, население всех окрестных деревень собралось поглядеть на это «чудо». И с тех пор трактор честно у нас работал.

Я, будучи председателем, вместе с коммунарами работал и на строительстве, и в поле. Канцелярия у нас пока была скромной. Кое-что и нужно бы заводить, да никто из нас не знал даже элементарно счетного дела, поэтому ограничились пока тем, что завели книгу протоколов, книгу посемейно-имущественных списков и кассовую книгу. Таким образом, у нас было учтено все обобществленное имущество, и велся учет деньгам, тем и ограничивалась бухгалтерия. Посадить в контору постоянного работника я избегал еще и потому, что среди крестьян упорно держалось мнение, что «в коммунах-де будут кто сидеть да пописывать, а наш брат, темные люди и работай, ломи на них». Говорили также, что в каждую коммуну, мол, поставят коммуниста-комиссара, он и будет командовать да всем распоряжаться. Чтобы разбить подобные мнения, приходилось действовать соответственно. Я даже настаивал, чтобы и председателя они избрали из своей среды, но коммунары категорически потребовали, чтобы я взял на себя полное руководство.

В связи с тем, что при вступлении в коммуну я, как служащий, не имел запасов хлеба и других продуктов, тогда как все другие — кто больше, кто меньше — имели, я решил, что должен в продовольственном отношении коммуну не задевать до получения первого общего урожая. Поэтому мне приходилось порой очень туго. Райком партии, придя мне на помощь, добился для меня пособия «по безработице» от профсоюза, 6 рублей 40 копеек в месяц. Губком дал ссуду 40 рублей. Да жена прирабатывала немного шитьем. На то и жили. Как правило, на одном хлебе, а порой и того не было. Бывало, идя на работу на строительство, приходилось позавтракать заваренной в кипятке ржаной мукой. Молока удавалось доставать у одной соседки-некоммунарки по три стакана в день, больше во всей Нюксенице купить было невозможно, да и не на что, так как больше 15 копеек мы на молоко расходовать не могли. Эти три стакана предназначались в первую очередь Леониду: он ходил в школу, да и здоровье у него было неважное после перенесенной золотухи.

Остальные коммунары были, конечно, в лучших условиях, у некоторых из них было по три дойных коровы. Одному из таких, Савате Мити Логина, остальные коммунары предлагали давать мне за деньги хотя бы по крынке молока в день, но он уклонился от этого: «Нечего давать, самим надо». Между тем у него доили три коровы, и семья была всего из четырех человек.

Такие явления оставляли неприятный осадок, но верилось, что это изживется, что как только переберемся в общие дома, развернем работу по перевоспитанию людей, и тогда все станут сознательными, настоящими коммунарами. Теперь-то я, конечно, и сам вижу, как я был наивен, веря в такое быстрое перерождение людей, но тогда хотелось этому верить, и я верил, даже вопреки рассудку.

Перед организацией коммуны я не однажды навещал жену в Нюксенице, где она жила с Леонидом в своем доме. Приезжая в командировку, оставался и на ночлег. И уже не прочь был сойтись с ней снова. Склоняло меня к этому главным образом наличие Леонида. У Ольги тоже был мой сын, но, хотя тот был меньше, я не чувствовал к нему такой привязанности, как к Леониду.

Когда организовалась коммуна, да к тому же именно в Нюксенице, это решило вопрос. Правда, я предупредил жену о предстоящих трудностях в коммуне в первое время и предоставил ей самой выбирать — идти ли со мной в коммуну или оставаться в Нюксенице, занимаясь портновской работой. Она решила идти со мной.

Ольгу же во избежание вокруг нас сплетен и ввиду того, что мне теперь нечем будет ей помогать, я решил попытаться устроить на работу в Устюге. Наша бывшая райжилотделка Рыбина в то время заведовала там губсобесом[438]. Она по моей просьбе взяла Ольгу к себе в учреждение уборщицей с зарплатой 30 рублей в месяц. По ценам того времени это давало возможность Ольге жить с ребенком вполне сносно, но ее это не радовало. Она приходила в отчаяние от того, что пропадает надежда сойтись со мной. Чтобы как-нибудь успокоить ее, мне приходилось всячески изворачиваться, уверять ее, что еще не все потеряно, все может измениться.

Массовая коллективизация

Пример «Прожектора» оказался заразительным. Уже через месяц после его организации выявились условия для создания коммуны в деревне Крысихе, вместе с частью Березовой Слободки. В этой последней была комсомольская ячейка, она почти целиком вошла в коммуну и большей частью одиночками, так как семьи их не пошли.

Организовывать коммуну пришлось мне же. Назвать ее я предложил «Рекордом», предварительно растолковав, что означает это слово. «Ну, ребята, надо нам не подкачать, чтобы оправдать это название», — говорили новые коммунары. Председателем был избран Сашка Крысенский (Белозеров Александр Осипович) — тот самый, что в царское время выгнал стражников, пришедших описывать у них имущество за недоимки. Были в составе коммуны и члены партии, но они были менее авторитетны в глазах коммунаров: «Мы их не хулим, они робята не худые, но по хозяйству им, пожалуй, против Сашки не сделать».