Павел Зайцев – История моей жизни. Записки пойменного жителя (страница 63)

Это было неприятным открытием, что она с таким искренним видом, оказывается, мне врала. И это подняло во мне подозрение, что, может быть, она так поступала и раньше? Например, когда я женился, я знал, что она, будучи девицей, была особо дружна с Якунькой Серьгиным. Для меня это не было препятствием, я считал, что ее жизнь до замужества меня не касается — при условии, чтобы она о своем прошлом искренно рассказала. На мой взгляд, это было лучшей гарантией прочности наших супружеских уз. Она мне сказала, что действительно последний год перед замужеством Якуньку «жалела» (любила платонически), и что он упорно приставал к ней с нескромными предложениями, даже когда была просватанницей, говорил: «Дай хоть мне ц… сломать, что ты хранишь ее для такого нестатного (некрасивого) Борана». Но она якобы стойко охраняла свою невинность для своего законного мужа.

Так ли это было, я и теперь этого не знаю. Я, конечно, не мог не позавидовать моему сопернику, которого моя же невеста «жалела». Мне вот не выпало такое счастье, меня ни одна девушка так не «жалела», если не считать упоминавшихся выше случайных знакомых по Питеру. Но и с ними у меня не было сказано ни слова, похожего на объяснения в любви.

Однажды, уже после моего возвращения из плена, перед разделом с братом, во время одной горячей перебранки жену корили: «Ты тут без мужика-то вылупалась (нарядно одевалась) да к Серьгиным постоянно сдерьгивала (бегала), пока Якунька-то у них жил дома». Это был недвусмысленный намек на ее связь с Якунькой.

Я не мог не обратить на него внимания, помня, что жена еще девицей «жалела» этого Якуньку: девичья любовь могла в ней не угаснуть, особенно если она не нашла во мне каких-то желанных качеств. Я ждал, что она постарается опровергнуть это явное обвинение в супружеской неверности, но она ничего на него не возразила. Когда потом наедине я заметил ей, что она напрасно промолчала, она загорячилась, рассердилась, что я ей не верю. Так и не пришлось мне тогда получить от нее доказательств верности.

Но в верность ее мне хотелось верить, и я верил. Лишь изредка беспокоил червь сомнения. Но эти болезненные сомнения начали напирать с большой силой, когда я оказался между двух женщин, и мне пришлось определять свое отношение к той и другой.

Надо сказать, что Ольга, находясь в таких условиях и видя, что я, хотя и с опозданием, но без понуждения оказываю помощь и отношусь к ней не как к потаскушке, как, она знала, поступает большинство мужчин в подобных случаях, потянулась ко мне, стала давать понять, что хотела бы прежней близости.

Я старался ей внушить, что нашу связь следует считать нашей обоюдной ошибкой, что возобновление этой связи и появление второго ребенка может Ольгу окончательно погубить. Доказывал, что ей лучше найти себе другого и выйти замуж, а если этому будет препятствовать ребенок, то я могу взять его к себе или, если ей трудно будет с ним расстаться, буду посылать деньги на его содержание, хотя бы ее муж и был обеспеченным человеком. Но все эти уговоры только приводили ее в удрученное состояние. Больно было смотреть на нее в такие минуты. Несмотря на все усилия (она знала, что я не переношу, когда плачут), она не могла удержать слез, и они текли у нее ручьями.

Подкупала меня Ольга также своим бескорыстием. Не знаю, было ли оно искренним или только умелой игрой, но последнее при ее ограниченности трудно было предположить. Когда я ей давал денег, она всегда говорила, что этого много, довольно и половины. Когда я вначале долго не мог найти способа послать ей денег, я как-то в письме спросил, сколько бы она хотела получать от меня в месяц. Она ответила, что будет довольна и 3–4 рублями.

Когда ей было очень трудно, она обратилась за помощью в губженотдел. Там у нее настойчиво допытывались адреса отца ребенка, обещая ей без ее участия добиться присуждения алиментов, но она не назвала меня и сама не подала в суд. Это в то время, когда она была в таком отчаянном положении, что полезла топиться!

Между прочим, даже при регистрации ребенка я был записан умершим, доказательство — метрическая выпись — у меня на руках. В результате к Ольге, находившейся в худших, чем жена, условиях и проявлявшей бескорыстную привязанность ко мне, у меня стало зарождаться чувство, как к человеку близкому. К жене же из-за ее измышлений и клеветы на Ольгу я начинал чувствовать отчужденность. В это же время я, став видным работником в районе и прослыв благодаря слежке жены этаким донжуаном, привлек внимание к себе особ известного пошиба. Они стали осаждать меня сначала коротенькими записочками, а потом и пространными письмами.

Одна из них, некая Анюта (между прочим, член партии) по всем правилам призналась мне в любви, а однажды в темном коридоре неожиданно обняла меня за шею и поцеловала. Она говорила, что полюбила меня так, как никого никогда не любила, что не может ни жить, ни быть без меня и что, если бы я согласился, то она хоть сейчас готова перейти ко мне на квартиру на положении жены.

Даже насчет жены и детей девка все предусмотрела: «Бабушка так с нами и будет жить, она нам не помешает, а детей твоих я ужасно люблю и надеюсь, что сумею заставить и их меня полюбить». Я ничего к ней, кроме легкого презрения, не чувствовал, но не обрывал ее, не отталкивал грубо, хотя она этого и заслуживала. Меня забавляла ее глупость. Кроме того, когда у нас были нелады с женой, когда она доводила меня до бешенства, а я не мог по-прежнему пустить в дело кулаки, я уходил расстроенный из дома и встречался с Анюткой. Мы под руку ходили по улицам села, не заботясь о том, что нас могут видеть, наоборот, желая этого каждый по своим соображениям.

Я хотел досадить жене в отместку за то, что она меня расстроила, а Анютке просто хотелось, чтобы все знали, что к ней неравнодушен член РИКа.

Сама она нигде не служила, жила в хозяйстве родителей тут же в селе. Но и в хозяйстве почти не работала, ссылаясь на то, что ей надо то туда, то сюда по заданию райкома. Родители верили ей и старались управляться без нее. А в райкоме и в ячейке она отделывалась от заданий, ссылаясь на неотложные работы в хозяйстве. Так девка и болталась целые дни без дела. И, желая закрепить такой праздный образ жизни и стать притом обеспеченной, она и поставила перед собой цель вскружить мне голову своей невинностью.

Этой невинностью она при каждом удобном случае хвасталась и добавляла, что так безумно меня любит, что готова мне ее отдать. Но я понимал, что она стремилась стать женой обеспеченного служащего, чтобы ничего не делая, жить в довольстве, достатке и модно одеваться. К тому же она знала, что меня приглашают работать в губернию: заведующий Губземуправлением в это время неоднократно писал мне, чтобы я ехал в Устюг заведовать совхозом.

Зав. совхозом

После окончания службы в районе я туда и направился. Тянуло меня в совхоз то, что работа там будет связана с родным, знакомым мне делом — сельским хозяйством. Я хотел бы быть там не заведующим, а каким-нибудь старшим рабочим, но зав. ГубЗУ[412] Дурнев заверил меня, что я с работой справлюсь: твое-де дело только вести распорядок работами и рабочей силой, вовремя выполнять полевые работы, а по специальным отраслям будут специалисты — агрономы, животноводы, мелиораторы. А бывший наш предРИКа, теперь работавший тоже в ГубЗУ Виноградов написал мне еще в Богоявление, что, мол, не пугайся, ничего страшного нет, будешь разъезжать на рысаке да распоряжаться.

Для этого-то я чувствовал себя менее всего подходящим. Не было ни малейшего желания ни распоряжаться, ни разъезжать. Мне бы хотелось быть чем-то вроде нынешнего бригадира. Мне казалось, что работая во главе группы рабочих, я своим примером и опытом действительно мог бы быть полезен.

Приняв дела от своего предшественника, который числился и агрономом, и мелиоратором, и даже инструктором по огнестойкому строительству, а был главным образом очковтирателем и пьяницей, я нашел дела совхоза в самом плачевном состоянии. Семян не было ни зерна, сена — ни клочка, даже картошки для посадки и для снабжения рабочих не было ни фунта. Между тем в окружающих деревнях мужики уже вовсю пахали и сеяли.

Мне сразу пришлось, высунув язык, бегать, подготовляя все к севу. В полеводстве совхоза никакой системы не существовало ни на бумаге, ни в действительности. Приходилось по стерне[413] устанавливать, что росло в прошлом году на том или другом участке, и в зависимости от этого намечать культуру для посева. Рабочие больше восьми часов работать не соглашались, таким образом, на мой мужицкий взгляд, половина возможного весеннего рабочего дня не использовалась.

Среди рабочих оказалась чета племянников председателя Губисполкома Васендина. Из-за такого высокого родства они считали, что я для них не авторитет и зачастую игнорировали мои распоряжения. Побившись с ними, я вынужден был их уволить. Они грозили пожаловаться дяде, но я им сказал: «Идите, жалуйтесь хоть Калинину, а за работу совхоза отвечаю я». Ходили, жаловались, но Васендин, по-видимому, был не дурак, поддержки они у него не нашли.

Была еще свояченица моего непосредственного начальника, заведующего ГубЗУ Дурнева, девушка лет 18–19. В один из первых дней утром я нашел свои, никогда не видевшие щетки, сапоги начищенными до блеска.