Павел Зайцев – История моей жизни. Записки пойменного жителя (страница 62)

Зато с секретарем райкома, председателем райисполкома и подобными им он всемерно искал повода побеседовать. Голос изменился, стал солиднее, смех — искусственнее, походка — важнее. Он способен был утопить своего близкого друга, если это могло выдвинуть в глазах начальства. Он приобрел способность много говорить, ничего не сказав. Говорит, бывало, на деревенском собрании (но это с ним стало случаться редко) часа два без передышки, да еще спросит: «Если, товарищи, вы не утомились, то я могу еще часа два говорить», а если бы спросить мужиков, что они из его речи поняли, наверняка ответили бы — ничего. Если они не засыпали, так только потому, что очень уж громко он говорил.

Он даже портфель, когда приобрел хромовый (когда был избачем, у него был парусиновый), стал носить по-особому, как святыню, и, придя куда-нибудь, клал его на видное место. По этому поводу над ним смеялись в глаза, но его не пробирало.

Вернувшись однажды с курорта, он привез оттуда себе жену. Я был у них в первый же вечер по приезде. Посидев, мы с ним куда-то пошли, и он у меня спросил: «Ну, как, отец (в Богоявлении все служащие меня так называли, потому что я был всех старше и носил бороду), тебе моя баба понравилась?» — «Ничего, — говорю, — недурная куколка, но только, мне кажется, мещаночка». — «Да, — согласился он, — но я ее скоро перевоспитаю». — «Смотри, — говорю, — не перевоспитала бы она тебя».

Так оно и вышло. Вскоре парень даже ходить стал как на пружинах. В своей квартире, убранной женой, стал держаться в строго установленном порядке, стал по-особому, постоянно следя за собой (а если забывался, то жена немедленно напоминала), и говорить, и сидеть, и ходить. Меня при жене он называл уже Иваном Яковлевичем, а не отцом, и мне надлежало его называть Павлом Ивановичем.

Говорит он мне однажды: «Вот какое дело, отец (разговор был без жены), учиться бы мне нужно, тогда я больше принес бы пользы обществу», — «Не о пользе общества, — говорю, — ты думаешь, а смекаешь, или жена тебя подучивает, как бы повыше забраться да побольше получать. Тогда твоей жене не пришлось бы служить акушеркой, и она окружила бы тебя еще большим уютом». Он, конечно, протестовал, но я остался при своем мнении.

Недавно мне один мой хороший друг рассказывал о нем, что он окончил комВУЗ[410] и где-то преподает. Ходит в изящной шляпе, с тросточкой, прежних знакомых не узнает. Между тем он, как член партии, состоит в авангарде строителей социализма и обязан воспитывать нового человека.

И это не единичный случай. Я много раз наблюдал, как рвущиеся учиться говорили о жажде знаний, о пользе народной, а выучившись, отгораживались этой ученостью, как стеной, от народа, о пользе которого распинались. Это меня злило. Злило потому, что мужик неграмотный, неразвитый, в чем его нередко упрекают, оставался вновь один: как только кто-нибудь из этой же мужицкой среды мало-мальски приобщался к культуре, он начинал тяготиться жизнью в деревенской глуши. Мне казалось, что это отодвигает поднятие культурного уровня деревни на неопределенное время.

Жена теперь не работала. Ей оставалось только состряпать, приготовить еду для семьи, постирать, убрать комнату, а все это в крестьянском быту делается между делами и работой не считается. Поэтому у нее сейчас в сравнении с жизнью в крестьянстве был как бы сплошной праздник, оставалось много времени для пересудов с такими же праздными кумушками — женами служащих. Особенно подружилась она с женой начальника милиции (а впоследствии председателя РИКа) Неганова, Варварой Леонтьевной. Она усиленно настраивала жену против меня за мою «измену», советовала ей следить за мной и держать в строгости. Жена, поддаваясь ее внушениям, стала часто не в духе, а это, в свою очередь, раздражало меня, и у нас с нею часто повторялись семейные сцены.

Поводов для ее придирок бывало особенно достаточно после моих поездок по делам в Устюг, где тогда жила Ольга: находились услужливые люди, которые рассказывали ей о моем пребывании там со всеми подробностями, действительными и вымышленными. Однажды она, просердившись на меня несколько дней, потом, когда у нее стало отходить, рассказала мне причину: «Мне, — говорит, — сказано, что ты с Ольгой в кине, в ложе был, да там с ней и заперлись». О том, что я ходил с Ольгой в кино, я ей сам по приезде из Устюга сразу же рассказал, не сказал только, что сидели в ложе. А места в ложе я взял только потому, что они были лишь на гривенник дороже, но гораздо лучше, так как были повыше и позади партера. Долго пришлось мне растолковывать жене, что такое ложа, что в ней нельзя запираться, а тем более лежать (что она имела в виду), что ложи на виду у всей публики, как и всякое место в театре. Наконец, она как будто успокоилась, и у нас наступил мир. Но только до новой сплетни, а там опять начиналось все снова.

С точки зрения благонравных людей это, конечно, нехорошо, что я навещал свою бывшую любовницу, тем более ходил с нею в кино. И жену это не могло не беспокоить. Но я, дав ей обещание, что «это» больше не повторится, в то же время сказал, что видеться с Ольгой я неизбежно буду, потому что я, как отец ребенка, не могу, будучи в Устюге, не зайти его проведать, посмотреть.

Жила Ольга в это время в ужасной трущобе, в так называемом Катышеве, в маленьком, полуразвалившемся домишке. Хозяйка дома пускала постояльцев без разбора и столько, сколько могло разместиться спать на полу, на лавках и где попало. Почти ежедневно происходили пьянки. Отдельных комнат не было, поэтому Ольга с ребенком могла лечь спать только тогда, когда ложились все, а пьянка затягивалась нередко заполночь. Спать ей приходилось также где-нибудь в углу, на полу, подстелив свои лохмотья.

Все ее попытки устроиться куда-нибудь уборщицей были тщетными. Даже мои просьбы к некоторым знакомым губернским работникам не привели ни к чему. Ей приходилось перебиваться случайными заработками: стиркой белья, мытьем полов и т. п. Жизнь ее была ужасна и бесперспективна. Не будь у нее ребенка, она, наверное, жила бы иначе. Например, вышла бы замуж, или, во всяком случае, скорее нашла бы работу. Поэтому я не мог не чувствовать своей вины перед нею. И вот, узнав, что она, живя в городе, ни разу не была в кино, я решил ее сводить туда. Жене я по приезде сразу же об этом рассказал. И, вообще, я ей о своих посещениях Ольги рассказывал всю правду во всех подробностях, надеясь, что она поверит в мою искренность. Но, увы, для нее, однажды обманутой, это было невозможно.

Как-то жена, очевидно чтобы посеять во мне отвращение к Ольге, рассказала мне такую историю. «Мне, — говорит, — сказывал один мужик из Жупикова[411], что он с товарищами был в Устюге, сидел в чайной, а в это время туда пришла Ольга с каким-то пьяным оборванцем и сама пьяная. А в числе их, мужиков, был один с Норова, только кто он и чей — жупиковский мужик не знает. Норовской-то Ольгу узнал и спросил: „Ты что, Ольга, здесь другого себе нашла, а Юрова-то забыла?“ Тут ее спутник будто бы полез на нее драться со словами: „А, б… у тебя другие любовники есть?“ И будто бы Ольга сказала норовскому мужику, что Юров, когда был в Устюге, отдал ей черную сатиновую рубаху».

Последняя деталь делала это сообщение правдоподобным: действительно, в ту первую встречу в Устюге, видя, что у ребенка нет даже пеленок, я отдал Ольге на пеленки рубаху, а когда жена спросила про нее, сказал, что забыл в общежитии. Но она, по-видимому, сообразила, где я мог оставить, и на этом построила свой рассказ. Я, однако же, поверил во все услышанное и написал Ольге письмо, в котором журил ее за то, что она так опустилась, призывал ее опомниться ради ребенка, пугал заражением дурной болезнью. При следующей поездке в Устюг я прямыми расспросами и косвенными путями пытался убедиться в правдивости рассказа жены, но пришел к убеждению, что ничего подобного не было. За это говорила и крепкая привязанность Ольги к ребенку.

Дав ей первый раз денег в июле 1925 года, я потом смог послать ей еще только в марте или апреле 1926-го. В этот период, находясь в крайне тяжелом положении, она, послушав советов, решила отдать ребенка в детдом. Но, проведя без него в слезах одну ночь, она утром рано пошла просить его обратно, и, видя, как она убивается, ей вернули его. А между тем перед этим она, доведенная до отчаяния, вместе с сыном бросилась в Сухону. Их вытащили уже захлебнувшихся, и они месяц пролежали в больнице. Об этом я узнал много позднее.

А то однажды жена сказала мне, что ей сестра Ольги хвастала, будто Ольга послала ей ситца на сарафан и кофту. Вот, говорит, ты посылаешь ей деньги на ребенка (это было тогда, когда я уже посылал их регулярно), а она вот куда их тратит. Но и это при проверке не подтвердилось.

И, наконец, однажды Ольга прислала мне в своем письме полученное ею анонимное, безграмотное, ругательное письмо, как бы написанное неизвестным посторонним человеком в таком духе: «Как тебе, сволочи, не стыдно отбивать чужого мужа? Ты жила у них, так не умела на себе прореху зашить, а сама была вся в чирьях да в коросте» и т. д. Я спросил жену, кто это для нее постарался. Она с самым искренним видом уверяла, что она ничего не знает, и вместе со мной строила предположения, кто бы это мог написать. Я было поверил ей и решил, что эту услугу оказала ей ее подруга Варвара Леонтьевна без ее ведома. Только через три года жена случайно проговорилась, что анонимку эту написал зять Александр.