Павел Зайцев – История моей жизни. Записки пойменного жителя (страница 64)

— Кто это потрудился над моими вездеходами? — спросил я Пашу.

— Это я, Иван Яковлевич, — ответила она тоном хорошо выдрессированной прислуги.

— Зачем же, — говорю, — ты это делала, я же их вчера в луже вымыл. К тому же ты ведь не прислуга.

— А я и Петру Павловичу всегда чистила и готовила ему.

(Надо заметить, что я сначала приехал один, так как у Феди еще не кончились занятия в семилетке.)

— А мне этого не делай. Получаешь ты зарплату как работница совхоза, так и знай только совхозную работу.

— Да я, — говорит, — и не ходила на работу-то, меня Петр Павлович не посылал, я только и знала, что ему прислуживала. Да меня и Дмитрий Ипатович (Дурнев) послал сюда не работать, а следишь за Петром Павловичем и сообщать ему, если что замечу — пьянствует или еще что. (А потом я узнал, что она же своему поднадзорному и водку приносила, получая в свою пользу опорожненную посуду.)

— Ну, а я, — говорю, — буду посылать тебя на работу, иначе не могу.

Тут девка залилась слезами и заявила, что на работу не пойдет. Тогда я пошел на компромисс, назначив ее в молочную, находившуюся в одном доме с конторой и моей комнатой. «Вот тут, — говорю, — тебе и за мной следить будет близко». Сказал я это, конечно, шутя, будучи уверен, что за мной Дурнев слежки устанавливать не будет. Не будь я в этом уверен, я, конечно, не проработал бы тут и дня, считая это для себя оскорбительным.

Скоро я стал замечать, что Паша поворовывает масло. Установив это точно (выявил лиц, которым она его продавала), я пошел к Дурневу, как к хозяину совхоза и родственнику провинившейся.

Я был уверен, что он как коммунист и вообще как честный советский работник, если и не отдаст виновницу под суд, то хотя бы по-родственному примет меры к ее исправлению и уж, конечно, уберет ее из совхоза. Но когда я ему с глазу на глаз в его кабинете об этом сказал, то увидел на его лице неприязнь и сообразил, что ошибался в нем. Я ждал ответа, но он молчал. Выдержав паузу, я спросил: «Ну, так что Вы скажете?» Он, не поднимая глаз, сказал: «Это сплетня». А так как я ему во всех подробностях рассказал, каким образом установлены факты воровства, то приходилось его слова понимать так, что сплетничаю я. «Так значит, Вы считаете меня способным разводить сплетни?» Ответа не последовало.

«В таком случае, — говорю, — будьте добры освободить меня от занимаемой должности». И опять ответа нет. Тогда я вышел из кабинета, написал заявление, чтобы в течение положенных двух недель нашли мне преемника, и сдал заявление в регистратуру под расписку. В тот же день была послана телеграмма в один из районов агроному, чтобы он выезжал принимать совхоз.

Так я ушел с этой работы, проработав только три месяца, с мая по июль. Но кое-что я все же в совхозе этом сделал. Довольно большую площадь я занял под корнеплоды и картофель, и урожай, как я потом узнал, получился хороший. Много я также посеял трав — клевера и викоовсяной смеси[414]. Ничего этого до меня не было, сеялись исключительно зерновые. Был как-то забавный случай. Я часто урывал время, чтобы самому поработать на поле. Однажды я таким образом сеял. Рабочих со мной на этом участке не было — кажется, это было после четырех, когда рабочие, отработав свои 8 часов, уже ушли домой. Подходит ко мне мужик и спрашивает, где ему тут найти заведующего. Что он не признал во мне заведующего, было неудивительно: они не привыкли видеть заведующего в таком виде и за такой работой. Поэтому я вполне серьезно ответил, что заведующий — я. «Бросьте, — говорит, — шутить, товарищ, я же вас серьезно спрашиваю». — «Ну, если не верите, — говорю, — подождите немного, вот закончу и пойдем в контору, там убедишься, что я не шучу».

В конторе я, смеясь, обратился к счетоводу: «Никита Степанович, укажи этому товарищу заведующего». И только тут, когда я, переодевшись, сел за свой стол и занялся бумагами, поверил этот Фома неверный, что я над ним не шутил, и обратился ко мне с просьбой отпустить ему кирпича.

Немало было пересудов и по поводу того, что жена моя (ее с Леонидом я достал к себе, как только обосновался на месте) ездила в поле бороновать. Да и она не очень охотно это делала, но ввиду нехватки рук я ее иногда посылал, причем зарплаты ей не выписывал, считая, что я недостаточно отрабатываю свою, поэтому ее труд я рассматривал, как компенсацию за это.

Еще собираясь ехать в Устюг, я про себя решил, ввиду неизбежных частых встреч с Ольгой, держать себя по отношению к ней намеренно холодно и даже грубо, чтобы стать для нее безразличным или даже ненавистным, чтобы у нее пропало желание сближения со мной. Проводил я это довольно последовательно. Она страдала от моей холодности. Когда я смотрел на нее, сердце разрывалось, но я продолжал вести себя так же, уверенный, что это для ее же пользы.

Я стал подготавливать ее к мысли, что для нее будет лучше, если она ребенка отдаст мне, а сама устроится на работу и, может быть, замуж выйдет. С женой я тоже поговаривал, что если бы она оказалась способной не проявлять к Ольгиному ребенку ненависти, то лучше бы его взять к нам, а Ольге помочь уехать к сестре в Ульяновск. Тогда, мол, я встречаться с ней не буду, и тебе не будет причины расстраиваться. Жена с этим легко согласилась и даже начала сама мне напоминать, когда я возьму к себе ребенка. Но я, конечно, знал, что ей нелегко будет ухаживать за Толькой, и что она идет на это, выбирая из двух зол меньшее.

Ольга, наконец, согласилась, но только когда я ей сказал, что если уж ей будет без сына невмоготу, то она сможет в любое время взять его обратно. Ребенок (ему шел третий год) уже через несколько дней привык к жене и начал называть ее мамой. Этому, правда, помогли сладости, но и жена относилась к нему неплохо.

Но вот, кажется, через неделю я встретил в Устюге (наш совхоз Савино был от него в 7 км) своего товарища, Храпова Демьяна Прокофьевича. Он приехал в Устюг лечиться и остановился у своей тетки — хозяйки дома, в котором жила Ольга. Он мне сказал, что надо вернуть ребенка Ольге, а то она не ест, не пьет, не спит, а целыми ночами сидит под окном и плачет. Мне, говорит, кажется, что это добром не кончится. Я знал этого товарища как человека серьезного, который зря болтать не будет. Поэтому на другой же день отвез ребенка обратно Ольге. Отвозили мы его оба с женой. Когда обрадованная Ольга стала забирать его из тарантаса, ребенок уцепился за жену и заревел, не желая идти к матери. Ольге, конечно, это было неприятно, она помрачнела и, схватив непорядком сына, начала его шлепать.

Когда мы поехали, он вырвался от матери и погнался за нами, а мать за ним. Так мой план и не осуществился.

Во второй половине июня, окончив семилетку, приехал к нам Федя. Он хотел дальше учиться на электротехника, но в Устюге такого техникума не было. Послали заявление в Ленинград. Оттуда последовал ответ: к испытаниям допущен, но во вторую очередь, так как техникум обслуживает северо-западную область страны, а заявитель живет в северо-восточной. При этих условиях и при громадном наплыве желающих учиться надежды попасть в этот техникум не было, надо было придумывать что-нибудь другое.

В Иваново-Вознесенске[415] жил мой товарищ по плену, Аркадий Дмитриевич Рябинин, в то время он учился в политехническом институте. Изредка мы с ним обменивались письмами. Я подумал, что он сможет посодействовать Феде в поступлении в какое-нибудь учебное заведение, которых, я знал, в этом городе немало, и решил отправить сына к нему. Отправил я его где-то в первых числах июля с таким расчетом, что если почему-либо там дело не заладится, то можно было бы успеть вернуться к началу учебного года и, на худой конец, устроиться в Устюге в сельскохозяйственный техникум.

Итак, Федя уехал. Ему тогда, кажется, еще не исполнилось шестнадцати. Он разыскал моего друга и при некотором его содействии устроился в пустовавшем студенческом общежитии. Запасся программами, книгами, подготовился и благодаря хорошим способностям был принят в техникум в числе 32 из 210 желающих, несмотря на то, что для поступления требовался уровень образования девятилетки.

Техникум тот был текстильный, но в предпоследний год фединой учебы он был реорганизован в электротехнический. Таким образом, к концу 1930 года Федя получил специальность, которую хотел.

Снова Избач

Сдав дела в совхозе, перед отъездом домой я встретил в Устюге нашего председателя РИКа Кормановского. Он предложил мне опять ехать служить в Райисполкоме, но я сказал, что хотел бы вернуться в избачи, в Нюксенскую избу-читальню. Он дал на это согласие. Таким образом, совершив круг, я снова попал на свою любимую работу. Уезжая из Устюга, я даже не зашел проститься с Ольгой. Знал, что этим причиню ей огорчение, но я все еще не переставал надеяться внушить ей отчужденность ко мне. Осталась она все на той же квартире в Катышеве и с теми же заработками: стирка и мытье полов. Из Нюксеницы я ей ежемесячно посылал небольшую сумму денег, а она меня осаждала письмами душераздирающего содержания.

Считая преступным не помочь ей выбраться к зиме из ее трущобы, я написал ей, что не лучше ли ей с ребенком поехать в деревню, сначала к себе на Уфтюгу, а потом устроиться при какой-нибудь школе или избе-читальне сторожихой. Она приехала и вначале жила у одного соседа-родственника, помогая ему и другим соседям в работах за кусок хлеба. Деньги, какие я мог ей давать, были ей очень слабым подспорьем: получал я как избач только 40 рублей, на них надо было жить с семьей и посылать Феде. Бывая в это время у нее, я находил их с ребенком в очень жалком положении. Уходя на целый день на работу, она оставляла ребенка с хозяйскими детьми под присмотром старухи. Часто нечего было оставить ему поесть, и ему приходилось жадно смотреть, как едят хозяйские дети, или грызть сухую корку. В лучшем случае ему перепадали остатки обеда. Измучившись, он засыпал прямо на полу, иногда около двери, из которой несло холодом (дело было уже зимой).