Павел Зайцев – История моей жизни. Записки пойменного жителя (страница 54)
Сознался я ей тогда, когда узнал, что у Ольги родился и жив ребенок, которого я, безусловно, обязан содержать, хотя я и знал, что в суд Ольга на меня не подаст. Сознался и сказал, что если бы, мол, ты поступила так, то я сказал бы, что ты мне больше не жена. Поэтому и ты можешь не стесняться, поступить со мной таким же образом. При этом если бы она так решила, я оставлял ей целиком все наше хозяйство и обязывался обеспечивать детей. Но она, как ни тяжело ей было мое признание, заявила, что расстаться со мной у нее не хватит сил, что она не отстанет от меня, куда бы я ни поехал, готова жить со мной даже в шалаше. Ольгу же она с этого времени начала ругать, не выбирая выражений, виня во всем только ее.
А между тем виноват был, конечно, только я: я ведь не молоденький несмышленыш, которого она могла «совратить». Наоборот, она, против моего ожидания, очень долго и стойко выдерживала мою осаду, лишь на четвертый месяц я добился осуществления своей цели. Стремясь к этой гнусной цели, я не хотел думать о последствиях. Ольга иногда говорила: «А что будет, если я забеременею?» Я, напуская на себя безразличие, успокаивал: да ничего, мол, не будет, ну, построю тебе избенку, куплю швейную машину, научу тебя шить — вот и будешь жить и содержать своего ребенка. Втайне же надеялся, что, авось, беременности и не будет.
Но Ольга оказалась благоразумнее меня: хотя она не могла знать, что ее ждет в Устюге, она, почувствовав беременность, решила убраться из знакомой среды. Тогда только начиналась уборка хлеба. Жена, не подозревавшая истинной причины ее отъезда, уговаривала ее не уезжать, а у меня не было ни копейки денег, чтобы дать ей на дорогу и на первое время жизни в Устюге. Выручил Микола Сибирской — мужик с Норова. Он, имея полуразоренное хозяйство, промышлял тем, что покупал коров и переправлял их на мясо в Устюг.
Как раз в это время он готовился плыть туда с коровами на плоте. Он был единственным человеком в наших деревнях Норово и Дунай, у которого в это время можно было предполагать деньги. Я отвез ему 6 пудов ржи с условием, что он в Устюге после продажи коров отдаст деньги за эту рожь Ольге, которая вместе с ним на плоте и уехала.
Проводив ее, мы стали продолжать нашу жизнь, каждый день которой был полон трудов. Своим постоянным весельем, наивной болтовней Ольга вносила некоторое разнообразие в нашу отшельническую жизнь, после ее отъезда мы почувствовали утрату. Я уже говорил, что и жена, не допуская мысли о нашей связи, в это время очень ее жалела. Я стал успокаиваться, так как никаких слухов об Ольге из Устюга не было. Так, управившись с осенними работами, мы дожили до зимы.
Из-за того, что надежды на организацию коммуны не оправдались, а хозяйство требовало неимоверного труда ввиду плохих почв, у меня стала расти апатия к работе, стала она казаться бессмысленной, жизнь, состоявшая только в том, что с постели на работу и с работы в постель, стала невыносимой. Тем более в условиях отшельничества на хуторе: перебравшиеся туда еще два соседа не могли быть ни товарищами, ни друзьями. Наоборот, они становились для меня врагами, потому что всякое мое нововведение высмеивали, сплетничая на все лады в окрестных деревнях, на что они были отменные мастера. Они говорили: «О, паре, у нас Ваня Боран все по-новому пашет. Нашчо[356] у его выростет хлеб в оглоблю, а картошка с колесо». Я отвечал им на это ненавистью и презрением. Но в отношении умения вести хозяйство общественное мнение было на моей стороне. Судили по результатам: я при двух работниках в хозяйстве лучше их управлялся с работой, даже с постройкой шел впереди. А они, имея больше рабочих рук, перед свежим урожаем у меня же занимали хлеб. И скотина у меня была справнее ихней.
Первая коммуна. Поездка в Сибирь[357]
Итак, мне мой хутор осточертел. Я стал искать выход. Идти куда-нибудь служить меня не тянуло, я все еще не переставал думать о создании коммуны. Из газет я знал, что в Сибири и на юге России есть хорошие коммуны — значит, там условия для этого есть.
Я написал одновременно 16 писем своим товарищам по плену. Ответы получил от многих, но не от всех: некоторые служили, другие учились и только немногие работали в сельском хозяйстве.
В числе последних был Швецов Фёдор Петрович (о нем упоминалось в 3 части). Он мне написал, что у них земель свободных много, и обзавестись хозяйством можно. «Одной пшеницы, — писал он, — нынче наросло столько, что на три года хватит». Я сравнил: ведь вот у нас как ни работай, а этого не достигнешь. Есть и у нас семьи, которые обеспечены рабочей силой и работают толково и не покладая рук. А все же в лучшем случае добиваются только того, что получается небольшой остаток хлеба от годовой потребности семьи. Да и то только потому, что до минимума урезывается фуражная часть хлеба[358]. Я хотел сразу же ликвидировать хозяйство и податься в Сибирь, надеясь, что там и коммуну организовать будет легче на сибирских просторах. На первое время рассчитывал на портновство.
Но жена стала возражать, говорила, что лучше мне сначала съездить одному, посмотреть. Она, конечно, была права.
Когда разнесся слух о моих сборах в Сибирь, ко мне отовсюду, даже из соседних сельсоветов[359], повалили люди, прося меня взять их особой. Я им говорил, что брать с собой никого не могу, так как сам еду наугад, и, в крайнем случае, рассчитываю на портновство.
Но они не отвязывались, говоря: «Уж если ты поехал, то, конечно, устроишься. С тобой-то и мы поехали бы, не опасаясь попасть в безвыходное положение».
Всех таких я решил собрать на собрание и там им сказал, что если, мол, хотите переселяться, то лучше всего это сделать так. Давайте организуем коммуну, пошлем от ее имени ходока, чтобы он подыскал подходящее место для переселения всей коммуны. Все собравшиеся на это согласились. Вошли в коммуну 17 хозяйств, при 63 едоках. Все были бедняки: при составлении посемейно-имущественного списка оказалось у всей коммуны имущества на 3,5 тысячи рублей. А при реализации и этой суммы было бы не выручить: значительную часть ее составляла стоимость построек, а на них покупателей найти было трудно, пришлось бы продавать за бесценок.
Организуя эту коммуну, я надеялся, что она на новом месте не распадется: заехав далеко от родины и не имея других путей обосноваться на новом месте, люди не будут колебаться в период неизбежных в первое время трудностей, поневоле будут их стойко переносить. А тем временем я рассчитывал их перевоспитать, привить им идею социалистического порядка.
Я понимал, что своими средствами нам не обойтись. Но в это время, как я знал из газет, проходила ликвидация нерентабельных, убыточных совхозов[360]: их земли, постройки и инвентарь передавались коммунам, где таковые были. Поэтому и я рассчитывал, что нам удастся получить такое хозяйство с уплатой стоимости приобретенного в рассрочку.
Регистрировать Устав коммуны я ездил в Губземуправление. После регистрации опять собрали собрание и меня выбрали ходоком. Хотели послать двоих, да денег собрали только 60 рублей, поэтому пришлось ограничиться одним. Своих денег у меня было только 10 рублей. Вот с такими средствами я и отправился.
От собрания я имел наказ попытаться прежде всего найти место на юге России. Чтобы получить как ходоку право на льготный проезд, мне надо было обратиться в Наркомзем[361]. На поездку до Москвы я израсходовал 25 рублей. Но в Наркомземе мне сказали, что полагающееся количество ходаческих свидетельств[362] послано в Губземуправление 16 марта (я приехал к ним 23 марта) и посоветовали ехать туда, то есть опять почти домой.
Ввиду ограниченности моего бюджета я решил добиваться свидетельства в Москве. Куда я только не толкался, ходил даже в наркомат РКИ, но везде получал ответ в том смысле, что Наркомзем имеет распоряжения и положения и ими руководствуется, словом, знает, что делает.
Наконец, кажется, на шестой день мытарств мне в Доме крестьянина[363] один сосед, тоже ходок, сказал, что нужно зайти в 247 комнату и обратиться к такому-то товарищу. У меня кроме документов от коммуны, были и свои личные рекомендации от председателя Райисполкома Виноградова и от члена Вятского Губкома партии, моего лучшего товарища по плену Сидорова — едучи в Москву, я заходил к нему. Со всеми своими документами я и направился в 247 комнату к товарищу, которого мне сосед назвал. Он посмотрел мои бумаги, поговорил со мной и написал резолюцию: «Выдать ходаческое свидетельство т. Юрову как имеющему серьезные намерения вне очереди и разверстки».
Через час я уже имел свидетельство, но только за Урал, хоть до Владивостока. А в Поволжье и на юг России нам, северянам, по климатическим условиям и соображениям медицины переселение не разрешалось.
По свидетельству билет давали за четверть полной стоимости. До Владивостока, например, он стоил бы всего 16 рублей. Я едва не соблазнился поехать туда. Но взял все же до Омска, за 4 рубля, и в тот же день выехал из Москвы.
Москва произвела на меня неприятное впечатление. Если в 18-м году она поразила меня запустением, то теперь — шумом, движением, теснотой на улицах. Я чувствовал неприязнь к изящно одетым, разъезжающим в шикарных автомобилях людям, особенно парочкам. Думалось: мы в деревне работаем до изнеможения, не знаем ни отдыха, ни развлечений и все же одеваемся едва не в рогожу, а тут опять, как в прежние времена, появилась роскошь и праздные люди, пользующиеся этой роскошью. Иначе я думать и не мог, так как видел лишь внешнюю сторону. А, кроме того, прожив почти неделю в Москве, я не мог позволить себе даже пообедать в столовой при Доме крестьянина, хотя и стоил этот обед всего 40 копеек, питался только хлебом с чаем. Ни разу не побывал в театре, хотя и очень хотелось, удовольствовался тем, что сходил в некоторые музеи, где не брали платы.