Павел Зайцев – История моей жизни. Записки пойменного жителя (страница 27)

Нас было восемь человек, мы сели по обе стороны от урядника. Он скомандовал хозяину принести нам пива и водки, а когда выпили, попросил что-нибудь спеть. Мы не заставили долго себя упрашивать. Я моргнул ребятам, чтобы не подкачали, и начал: «Отречемся от старого мира…» Глотки у нас были молодые, и мы так гаркнули, что дрожали рамы, да и уфтюжане тоже. А рожа урядника черт-те на что и похожа была. Он так растерялся, что и после того, как мы кончили песню, еще долго не мог прийти в себя. Потом, очухавшись и даже, как будто, протрезвев, он начал нас упрашивать больше таких песен не петь.

Я сказал: «Верно, ребята, мы упустили из виду, что Матвей Иванович хотя и не у себя в канцелярии и изрядно выпивши, но все же он представитель власти и эта песня могла его оскорбить и скомпрометировать. Давайте лучше другую», — и начал: «Вихри враждебные веют над нами…» Пришлось ему и эту до конца прослушать. Не знаю почему, но у него не хватило храбрости нас остановить, хотя и револьвер, и шашка были при нем, да и мужики уфтюгские по его приказу, конечно, пошли бы на нас.

После этого мы еще немного с ним «мирно» побеседовали, потом распрощались и ушли. На прощанье предложили ему, если еще захочет послушать песен, приглашать нас. Он ответил кислой улыбкой, той важности, с какой он нас встретил, у него уже не было. Я ожидал, что он постарается отплатить мне за этот инцидент, но прошло, он ничего не предпринял, решил, видно, не связываться — удобный был урядник.

Но все же пришлось мне в эти годы и в тюрьме посидеть. Но не так, как мне этого хотелось, когда я был еще не женат. Тогда мне хотелось попасть в тюрьму или в ссылку как политическому, чтобы сойтись там с настоящими революционерами, набраться от них знаний. А попал я как уголовный и сидел с ворами, рецидивистами да с такими же мужиками, которые, как и я, сидели за кражу секвестированного казенного леса[235].

Фактически-то я и леса не крал. А дело было так. Пошел я однажды зачем-то в Нюксеницу, а была весна, Городищна разлилась, и пришлось идти через Устье, где можно было перейти через нее по запани[236]. Когда я дошел до середины, сзади, с горы мне закричали (там сидели мужики, пришедшие к обедне, но предпочитавшие в церковь не заходить): «Юров! Сбрось паразита в воду!» Я оглянулся, а следом за мной идет лесник. Их, лесников, тогда не любили наравне с полицией, с которой они действовали заодно.

Я решил над ним подшутить: остановился и смотрю ему в упор. Он подошел шагов на 10 и тоже остановился, не смея идти ни ко мне, ни назад — там кричали все свирепее.

— Ну, что ж ты, — говорю, — иди!

— Не пойду.

— А коль ты не пойдешь, так я сяду.

И я сел, поставив его в нелепое положение. На горе захохотали, кто как умел острили по его адресу.

Ну, я, выдержав паузу, конечно, встал и пошел своей дорогой. А он, чтобы отомстить мне, подговорил еще одного лесника и объездчика[237], и составили протокол, что они будто бы захватили меня на краже леса. Земский[238] тогда судил, не слушая обвиняемых, особенно когда судил мужиков наших деревень, и давал не меньше четырех месяцев тюрьмы. Эта норма досталась и мне.

В тюрьме

«Провинился» я еще холостяком, а отсиживать пришлось, когда у меня уже был сын. Не очень хотелось идти от жены и сына в тюрьму, но пришлось.

В нашей деревне и на Норове тогда трудно было найти мужика, не побывавшего в тюрьме. Порядок отправки в тюрьму был таков: старшина вызывал в правление, а там, вручив пакет десятскому, велел ему вести «арестанта» (или нескольких) до ближайшей деревни, там десятский передавал пакет и людей другому десятскому[239], и так до самого Устюга по числу деревень на пути. Но у мужиков выработался свой неписаный порядок. Десятский, получив пакет, иногда тут же, в правлении, передавал его самому арестованному, тот шел домой, работал там еще пару недель, а потом самостоятельно добирался в город и давал там первому подходящему встречному на полбутылки, чтобы тот изобразил из себя конвоира и доставил его в полицейское управление.

Когда мне 1 июня вручили пакет, я до 17-го жил дома, а потом уплыл в Устюг на плоте, малость заработав на этом. В городе еще неделю не являлся в полицейское управление: очень уж не хотелось «к теще в гости», как тогда называли отсидку в тюрьме, да и программа в цирке была каждый день новая, и я предпочитал ходить туда.

Наконец, числа 25-го я нанял себе за четвертак «конвоира» и явился в полицейское управление.

Оттуда меня препроводил в тюрьму уже настоящий конвоир, с оружием. Там меня переодели, как уголовника, в тюремную одежду — серые бушлат, брюки, шапку, а на ноги «коты». И привели в камеру, в которой было человек 25, в большинстве воры-рецидивисты.

Мой сосед по деревне, человек бывалый, передо мной только что вышедший из тюрьмы, советовал в первые дни не поскупиться, угостить тем, что принесу с собой, тюремных старожилов, а то придется, говорит, долго спать около параши, да и стащат, пожалуй, все, что принесешь из дому. Я последовал его совету, но угостил не одних «старожилов», а всех обитателей нашей камеры. За это я получил место для спанья вместе со старожилами.

Мебели в камере был только стол да две скамьи. Спали на полу, вповалку и так плотно один к другому, что нельзя было повернуться. Последнему поневоле приходилось ложиться подле параши. Между тем нередко некоторые из нас страдали поносами, а с 6 вечера до 6 утра в уборную не водили, поэтому спать подле параши было очень небольшим удовольствием.

За столом на скамьях помещалось также человек 10–12, а остальным приходилось есть стоя, становясь в интервалах между сидящими. Хлебали все из общих двух больших бачков. Мне и тут главари камеры отвели место на скамье, которое так и осталось за мной до конца срока. Словом, я сразу попал в разряд «привилегированных».

Среди воров были тоже люди разные: скромные и наглые, трусы и храбрые и т. д. Из всех их я хорошо запомнил троих — Юдина, Балина и Волкова, бывших лидерами своей братии.

Юдин был как бы главой над всеми. Среднего роста, широкий, коренастый, обладал большой силой и ловкостью. «Профессии» своей как будто стеснялся, мало говорил о своих «подвигах».

Балин — выше среднего роста, с интеллигентным лицом (учился в гимназии), совсем никогда не говорил о своих воровских делах.

Я как-то спросил его, почему он не займется другим делом, на что он ответил, что за полтинник в день он работать не хочет, а большего, как бывший вор, получить не может.

Волков — худой, чахоточный — любил хвастать «мокрыми делами», насилиями над девушками и этим вызывал отвращение. Любил поиздеваться над заключенными из крестьян.

Каждый день, кроме воскресений, нас гоняли на разные черные работы. Однажды мы, десятеро крестьян, работали на заливке потолков в строящемся городском училище, а воры, тоже около десятка, там же бетонировали пол. По положению нам кроме поденной платы в 16 копеек, на которую мы могли делать выписку только раз в месяц, полагалось 5 копеек в день на чай. На эти чаевые деньги мы могли в тот же день заказать себе что-нибудь из дозволенного правилами. В тот день мы, крестьяне, заказали себе по фунту ситного, который стоил как раз 5 копеек. Не знаю, что заказывали себе воры, но вечером, когда мы расположились пить чай, нам принесли на 10 человек ситного и на 10 человек махорки, спичек и бумаги. По-видимому, проголодавшись, воры стали говорить, что они тоже заказывали ситный, и у нас разгорелся спор. Во главе воров выступал Юдин, сидевший за столом напротив меня. От имени мужиков приходилось говорить больше мне. Мы долго спорили, наконец, я решил положить этому конец и раздал ситный своей группе.

Юдин, возмущенный такой дерзостью «гостя» (они так называли нас, краткосрочников, о себе же говорили, что «тюрьма — наш дом»), схватил чайник с кипятком и вскочил на ноги, угрожая ударить меня этим чайником. Я знал, что он мог это сделать, и знал, что в случае свалки моя мужицкая группа спасует, но решил действовать «на психологию». Хотя я не был храбрецом, но, обладая внушительной фигурой и здоровой глоткой, мог создать некоторое впечатление силы. Вскочив также со скамьи и схватив второй чайник, я закричал свирепее Юдина, так закричал, что из соседнего корпуса прибежал старший надзиратель. На его вопрос я рассказал, в чем дело. А пока я говорил с надзирателем, мы оба успокоились. Надзиратель погрозил пальцем и ушел.

Надо заметить, что с ворами надзиратели обращались иначе, чем с мужиками, воров они побаивались и избегали заслуживать их нерасположение. И не без основания: незадолго перед тем воры одному придирчивому надзирателю сунули перо (нож) в бок.

После этой стычки я ночью почти не спал, ожидая, что воры учинят надо мной расправу, а то и устроят «крышку», что на их языке означало задушить подушкой или чем-нибудь в этом роде во время сна. Но обошлось благополучно. Наоборот, с этого дня Юдин стал относиться ко мне лучше, с некоторым даже уважением.

После освобождения из тюрьмы он за 150 верст пришел к нам в деревню, чтобы повидаться со мной. Пришел в трескучий мороз, а одежонка была плохонькая, полученная от патроната при выходе из тюрьмы. Мне он тогда предлагал: хочешь, Юров, я тебе товару навезу? Нет, говорю, ко мне ты можешь бывать, но только без товару.