Павел Зайцев – История моей жизни. Записки пойменного жителя (страница 26)

Он со свойственной ему серьезностью ответил, что это может повредить его карьере (он надеялся стать учителем в приходской школе).

Его ответ заставил меня задуматься. Я ведь тогда считал, что стоит только каждому из нас, из народа, стать грамотным и узнать из запрещенных книжек и прокламаций правду, этого будет достаточно, чтобы начать борьбу за социализм. Но вот человек, получивший, на мой взгляд, хорошее образование, лучше меня понимает написанное в книжках, а между тем не хочет ничего делать, чтобы ускорить наступление социализма. На мой вопрос, что он думает о религии, он ответил, что недостаточно убежден в том, что бога нет. Говорил он мне об этом долго, расплывчато, но неубедительно. Когда я обо всем этом рассказал Шушкову, он посоветовал мне поменьше с ним откровенничать.

Вскоре он поступил приказчиком к Мише Казакову, и приказчик из него вышел хороший, хозяин был им доволен, а покупатели про него говорили: «Ну и бес Миша Мисарин, хоть кого обает[222] и какую хошь дрянь продаст, навалит, от него не отвяжешься». Кроме основных обязанностей за прилавком, он во время отлучек хозяина услаждал его жену — 45-летнюю ожиревшую бабу, проводя с ней целые ночи и зачастую напиваясь вместе до бесчувствия.

Потом хозяин просватал его в примаки[223] к одному мелочному торговцу, имея в виду через него эту лавочку превратить в свой филиал. Но вскоре застигла революция, торговлю им пришлось прекратить. В 1925 году Миша Мисарин предлагал себя прихожанам своего Нижне-Уфтюгского прихода[224] в попы, да те отказали ему.

А второй был мой однофамилец Юров Андрей Михайлович, по-нашему Ондрюшка Мишкин. Вначале я знал о нем только по рассказам Миши Мисарина — они учились вместе, и учился он тоже хорошо. Был он из деревни Дмитриево, от нас верст 15, поэтому и позже я знал его только по отзывам других, что, мол, парень очень толковый. В 1907 году в Питере мне пришлось читать написанное им письмо от имени родителей Юрова Ивана Михайловича — моего сослуживца по Мариинской больнице, того самого, что не щадил своей спины, кланяясь за «чаевые». Письмо было написано грамотно, красивым почерком, но содержание его мне очень не понравилось: от имени родителей он предостерегал моего сослуживца, чтобы тот не увлекался разными «идеями», не забывал бы про бога.

Лично я узнал его, когда он после своего коллеги занял место приказчика у Миши Казакова. Однажды я вызвал его на разговор о боге, и он сказал, что в бога верует. С каким-то идиотским вдохновением он поведал мне, что когда он молится, то чувствует, как по нему разливается некая «приятная истома».

Остановился я на этих двух своих знакомых не зря. Это ведь были «образованнейшие» люди нашей среды в то время, они могли, если бы захотели, принести большую пользу как пропагандисты.

Если говорить о настроениях всего населения нашей Нюксенской волости в периоды до революции 1905–1906 годов и после нее, до начала войны в 1914 году, то надо отметить большую разницу.

До революции, с тех пор, как я начал понимать, я видел, что над людьми висит какой-то вечный кошмарный страх. То и дело распространялись и упорно держались разные слухи вроде того, что в таком-то году будет кончина мира, придет антихрист или в такой-то день будет огненный дождь. Дня этого ждали с ужасом и когда он проходил, все становились повеселее.

В конце девяностых годов три года подряд был червяк, поедал все озимые. На этой почве тоже возникали разные суеверные слухи. В нашей семье собирательницей их была тетка Спиридоновна, жена дяди Николая. Бывало, в часы отдыха или во время обеда, ужина начнет неспеша рассказывать: «Вон, в Кокшеньге[225] дак один мужик насобирал червей полон кузов[226], принес домой да и высыпал их в топившуюся печь. А они там и заговорили человечьим языком: „Зачем ты, раб божий, нас жгёшь, мы ведь не сами пришли ваш хлеб есть, а нас господь послал“».

Или, когда на смену чарков (кожаная обувь вроде опорков), нарукавников (род кофты старинного покроя) и курточек (то же, но без рукавов) стали появляться полусапожки (ботинки) и кофты в талию, она рассказывала: «Вон в Городишне[227] дак нашли в одном месте полный овин полусапожок да кофтов-то. Народ сбежался смотреть на это диво, а как только собралось много-то народу, овин-от и пыхнул. Не успили люди опомниться, а тут только один пепел». А то еще: «Приснилась пресвятая богородица одной девке то ли в Городишне, то ли в Брусенце[228]. Не носи, говорит, раба божья, пояса столбам[229] (были тогда в моде такие, широкие, вершка 2,5–3, носили их, распустив концы наравне с сарафаном, выткан он был из разноцветной шерсти, напоминая спектр, отсюда название), а закопай его в землю, а потом, через 40 дней, выкопай. Ковда выкопала девка-та пояс-от, а тут вместо пояса-то змея, вся такими же полосами, как и пояс».

И всему этому верили, никто этих слухов не опровергал. В Нюксенице говорили, что дело было в Богоявленье, а в Богоявленье говорили, что в Брусенце и т. д. и слухи держались упорно. Самые серьезные, почтенные люди с серьезным видом рассказывали, что там-то такой-то колдун оборотил волками целую свадьбу. Потом охотники убили одного волка да стали очинивать (снимать шкуру), а у волка-то под шкурой цепь серебряная (носили тогда женщины побогаче такие цепи на шее, во всю грудь, в виде ленты с полвершка шириной), перстенек обручальный да сережки — оказывается, это невеста была волком-то оборочена.

А о царе тогда иначе не говорили, как это земной бог. Когда дошел слух о смерти Александра Третьего[230] (я еще не ходил в школу), все у нас сделались невеселые, как будто надвигалось большое несчастье. Бабушка мне говорила: «Молись, Ванюшка, твою молитву скорее господь услышит, чтобы другого-то царя на престол посадили, а то ведь, не дай бог, завоюют нас разные супостаты». Понятно, что и я представлял в детстве царя каким-то всемогущим существом, коль он, живя так далеко, хранит нас от «супостатов».

Такие представления в людях были очень крепки. Когда волна первой революции докатилась своими отзвуками и до деревень Нюксенской волости, до тех пор тихие, богомольные мужики заходили по деревне с красными флагами, распевая «Отречемся от старого мира», «Смело, товарищи, в ногу», «Вихри враждебные веют над нами»[231] и другие подобные песни. В то же время такие же мужики смежного сельского общества — Уфтюги[232], но более отсталые, были настолько этим напуганы (вероятно, с помощью тех, в чьи расчеты это входило), что многие из них боялись показываться в Нюксеницу даже по делам. Среди них крепко держалось мнение, что нюксяне предались антихристу. А нюксяне, посмеиваясь над уфтюгской темнотой, в это время стремительно росли, так стремительно, что уфтюжане смогли догнать их только после Октябрьской революции.

Правда, и многие из нюксян, распевавших тогда «Отречемся от старого мира», потом, после 1908 года, предпочитали петь «Спаси, Господи, люди твоя» (молитва за царя), но все же сдвиг в умах был большой. Богом земным царя уж никто не считал, а очень многие желали ему скорого свержения и казни. Суеверия дикого стало меньше, религиозность ослабла, даже диких, бессмысленных драк по престольным праздникам стало меньше.

До революции считалось похвальным для мужика покуражиться над своей бабой. Бывало, в праздники, когда подвыпьют, каждый наперебой спешил похвалиться, как он заставил свою в ноги кланяться, сапоги снимать, а за то, что неумело снимала, как он ее пнул, и как она покатилась по полу, а потом опять кланялась в ноги и просила прощения. Или как он, возвращаясь пьяным домой, кричал «Жена, встречай!», а она, чтобы не прозевать, давно уже ждала на улице, хотя бы это было и в трескучий мороз, и, едва услыхав, бежала навстречу, всячески стараясь угодить, чтобы не получить побоев от своего повелителя.

После революции 1905 года этим уже не похвалялись, такое поведение общественным мнением не одобрялось. Даже в части опрятности революция наложила свой отпечаток. Если до нее полы в избах мыли 2–3 раза в год, обычно к Рождеству и Пасхе (а в Уфтюге так было и до Октября), то теперь считалось обязательным делать это в каждую субботу.

Мы с ребятами-сверстниками (некоторые из них тоже были уже женаты) время от времени давали знать о себе и о прошедших революционных годах. Как-то осенью в 1911 году был на Уфтюге престольный праздник, Николин день[233]. Мы с ребятами решили съездить, посмотреть, как уфтюжане пируют. В деревне Парыгино заехали к одному моему дальнему родственнику, Акимку Щученку, а у него сидит наш урядник[234], Матвей Докучаев (Уфтюга входила в его участок). Сидит на самом почетном месте, хозяин стоит, угощает его и присесть не смеет, даже со мной, дорогим родственником, поздоровался мельком. Вкруг стола сидело еще около десятка мужиков той же деревни, каждый ждал, чтобы увести урядника к себе в гости.

Кстати сказать, Уфтюга была для урядника золотым дном, отсюда он получал возами всякой снеди: и муки пшеничной, и мяса, и масла, и яиц. Получая 35–40 рублей жалованья, он жил, как помещик, детей учил в университетах.

Когда он увидел нас, ему стало заметно неловко, что мы застали его, представителя коронной службы, не на должной высоте: в Нюксенице он показываться пьяным остерегался, его, случалось, там и обезоруживали. С явной целью подкупить нас приветливостью он шутливо воскликнул: «А, сам атаман Юров пожаловал со своей командой! Давай, садитесь, садитесь, нюксяне. Ну-ка вы, уфтюжане, освободите место», — сказал он сидевшим по обе стороны от него мужикам. Нам даже неловко стало от того, как поспешно они вымелись из-за стола.