Павел Зайцев – История моей жизни. Записки пойменного жителя (страница 129)
Поля подо льном в междуречье были обширные. Лён приносил много хлопот: ежегодно в пору глухой осени и долгой зимы всё женское население — от подростка до прабабушки — кто его мял и трепал, кто из него прял и сновал нитки, кто ткал холсты и шил одежду, кто вышивал и вязал. Льняная круговерть захватывала пойменских женщин: лён для них был олицетворением их творческого труда, забот и веселий.
Самодельные деревянные прялки и верётена, вьюшки и во-робы, сновальники и ткацкие станки были почти в каждой избе. Все многочисленные инструменты и приспособления для выделывания из льна холста изготовлялись из дерева. Руки молого-шекснинских мужиков умели сделать из дерева для ткацких станков бёрда, через которые проходили сотни тонких льняных нитей для выделывания холстинного полотна-новины. А из той холстинной новины, отбелённой на снегу и выполосканной в речной проруби, отбитой деревянной колотухой, высушенной в избе и обкатанной зубчатым деревянным вальком на катке-скалке, выделывались десятки метров грубого холстинного полотна; из него же почти всем пойменским девкам шили подвенечные платья. Почти в каждой избе на вымытых песком-дресвяником полах лежали льняные половички-дорожки. Все спальное одеяние было из грубого холста. На грубых холстинных постельниках и наволочках, надетых на подушки, натруженные до предела тела крестьян отдыхали лучше, чем бы на пуховых перинах.
При ручной деревенской обработке льна и при изготовлении из него одежды и всяких рукоделий молого-шекснинцы не применяли химических соединений, которые в наши дни оказывают губительное действие на всё живое. Нужно было поймичам окрасить в какой-либо цвет хоть льняную пряжу, хоть любые поделки из неё, — они шли в лес. Там сдирали кору с дерева, приносили её домой, заваривали кипятком в деревянной бочке или в шайке-лохани — так приготовляли краску. В зависимости от количества коры и пород дерева выходила та или иная краска. При смешении одной древесной коры с другой отвары получались разноцветными. В древесный корковый отвар клали любые льняные поделки, и они приобретали нужный цвет. При крашении льняных тканей, например, в коричневый цвет применяли кору ольхи; голубые, зелёные или жёлтые цвета получали при смешении древесной коры с травами.
Во времена существования Молого-Шекснинской поймы в России было широко распространено также домашнее дубление кож и овчин. Задублённые рыболовные сети служили пойменским мужикам в два-три раза дольше, чем недублёная пеньковая или льняная пряжа. Поймичи в меру своих возможностей умели химичить, хотя никто из них о химии как о науке, разумеется, не имел никакого представления. Они хоть и неосознанно, да всё-таки имели дело только с органической химией, не наносящей вреда живой природе.
Лён не только одевал людей поймы, но и кормил их. С маслобойных кустарных заводов, которые были настроены не в самой пойме, а в прилегающих к ней «горских» сёлах и деревнях, молого-шекснинские мужики часто привозили домой глиняные кувшины, большие стеклянные бутыли, полные льняного масла, и большие квадратные коробы жмыха-дуранды. Дуранду скармливали скотине, а льняным маслом мазали картошку, кашу во всякое время года — и в разговенье, и в Божьи посты. Масло было душистое. От щедро помасленной льняным маслом жареной картошки распространялся приятный сильный запах: бывало, еще и дверь открыть как следует не успеешь, а нос уж ловит запах льняного масла.
Кроме льна, в пойме сеяли коноплю. Она шла для изготовления мешков, дерюг-подстилок на зимние повозки, для рыболовных снастей и крепких верёвок. А если были нужны верёвки послабее, так мужики шли в лес, обдирали там липу, клали липовую кору в болотную воду, и через две-три недели раскисшее в болотной воде липовое лыко превращалось в длинные пряди-мочалы, из которой мужики руками вили верёвки любой длины и толщины.
В пору сенокоса и жнитва мочаленными верёвками-плетёшками люди часто крест-накрест обвязывали на ногах лапотные онучи. Прелесть той обуви заключалась в том, что когда человек шел в лаптях по сырому месту, то вода как входила в них, так сразу же и выходила наружу. Ходить в лаптях было легко, и ногу не наколешь. Лапти плели из берёзовой и липовой коры, которую называли лыком. Старинная поговорка «лыка не вяжет» — произошла от русских лаптей. А чего стоили лапти для прежнего крестьянина? Они тогда и в грош не ценились. Но так было не всегда. При Керенском, будь он неладен, когда коробок спичек стоил полмиллиона рублей, пару хороших лаптей можно было купить только за миллион!
Липовое мочало жителям поймы нужно было и для бань, которые обычно строили на задворках деревень. У кого не было своей бани, те мылись в избе на кухне над деревянным корытом, предварительно распариваясь в печи. Бывало, перед каким-нибудь праздником захотят муж с женой помыться. Баба первой залезает попариться в печь, ложится головой вперед, а муж стоит у печи, глядит-дожидается, когда жена устроится в печи да разомлеет, чтобы подать ей веник да теплой воды в чугунке. Вымоется баба, а потом так же залезает в домашнюю печь и мужик.
Молого-шекснинцы знали, что во многих русских губерниях простые люди часто ходили оборванцами, знали, что многие крестьяне в центре России в религиозные праздники брали с собой в церковь единственную пару сапог. Но шли до церкви босиком, а сапоги тащили на палке за плечами. При входе в храм садились на ступеньки и надевали сапоги, а уж потом входили внутрь, перед тем перекрестясь и благодаря Всевышнего. Справляли в сапогах молебствие, а после него, как вон из церкви, сапоги опять долой, да до дому босиком. Пойменские мужики и бабы никогда в жизни в таком положении не были и того не делали. Они свою обувь и одежду не так уж лихо жалели, у них была неплохая возможность хорошо обуться и одеться в любую пору года.
Никто из поймичей даже в последние годы существования поймы не нашивал резиновой обуви. Да такая обувь жителям тех мест была и не нужна. Они выделывали добротные кожи из коровьих шкур, а приходившие в пойменские деревни сапожники-кареляки шили и старому, и малому такие сапоги, что в них вода не попадала до тех пор, пока сапоги не сопревают вовсе. Некоторые междуреченские мужики заказывали сапожникам сшить сапоги с голенищами до паха, чтобы в них можно было по весне и по осени, когда в мелких заводях рек и озёр ботали рыбу мережами, бродить в холодной воде выше колен.
Валенки на зиму имели все. У работающих мужиков и баб валенок было по две-три пары: в одних валенках они в зимние вечера ходили в избе, в других по двору, ухаживая за скотиной, ухали в снежных сугробах по деревне, когда переходили от дома к дому. Третьи валенки были самыми аккуратными и назывались они чёсанками. Их надевали, когда шли в гости к родне или в церковь молиться Богу. Моя мать рассказывала, что когда она вышла замуж, то у деда по отцу моему — у Никанора Зайцева, когда все его шесть женатых сыновей жили вместе одной семьёй в его доме в двадцать два человека в деревне Новинка-Скородумово, то валенок было до пятидесяти пар, а летом все они хранились в большущем ларе мучного амбара. В деревнях поймы ребенку, ещё не начавшему ходить, родители уже заказывали валенки. Многие лесорубы зимой надевали валенки с голенищами аж до мужского отростка.
Овечьей шерстью крестьяне из поймы торговали на базарах и ярмарках, так же как сеном, рыбой и санями. За междуреченской овечьей шерстью часто охотились и купцы из городов Ярославской губернии, и заезжие торгаши из отдалённых от поймы городов. Зимой дублёные полушубки из овечьих шкур носили старики и парни, бабы и девки. Целыми шубами называли только те, которые шились с поясным набором гармошкой. Широкие полы тех шуб при ходьбе хлестали по икрам. В целых шубах даже многие сопляки мальчишки и девчонки катались на салазках с гор. И до того, бывало, намочат на горе свои шубы, что на кромках их широких пол, как на застрехе крыши избы, висят сосульками льдинки. Поедет другой раз какой-нибудь мужик со своей женой в дальнюю дорогу, так его баба, облачившись в мужнин тулуп и усевшись поудобнее в санях-креслах, не слезала с них и в тридцатиградусный мороз: шуба тепла, поезжай хоть на сто верст без остановки. Бабе в тулупе любой мороз был не страшен. А мужик, если он озябал, ехавши на возу без тулупа, то спрыгивал с воза и бежал за лошадью трусцой, согреваясь в движении. Про такую езду на лошадиной подводе зимой мужики иногда говорили: «Баба с возу — кобыле легче…» Но междуреченская баба, даже в самый трескучий мороз, одевшись в мужнин тулуп, никогда с воза не слезала. Чтобы облегчить тягу кобыле, с воза всегда слезал мужик.
Дубья и сани
Мологские сани всегда изготовлялись из дуба. Во многих лесах Молого-Шекснинской поймы росли редкие для северных широт России деревья: вязы, клёны, серебристые ивы, дубья[536]. Из дубьев в пойме стояли целые рощи. Невдалеке от Ножевского хутора, вблизи Подъягодного озера, которое находилось в двух верстах юго-западнее деревень Збудово и Замастка, к озеру примыкала ровная низина. В той низине росли коренастые, с раскидистыми кронами, красавцы дубья. Некоторые были диаметром ствола у земли больше половины сажени.