Павел Зайцев – История моей жизни. Записки пойменного жителя (страница 131)
Бывало так, что отправится мужик торговать санями на ярмарку, а лёгкой повозки на обратный путь не прихватит. Сани-то все распродаст, а домой ехать не на чем. Так такой санный торгаш подвяжет тулуп красным кушаком, сядет верхом на лошадь да таким манером и вертается в пойму.
Нередко мужики-санщики возвращались домой навеселе, в трактире чарку пропустят, да по дороге домой из горлышка пшеничной добавят. Жёны входили в их положение, много не ругались.
Многим пойменским жителям торговля санями и дугами приносила немалый доход. Про того, кто продавал сани и возвращался домой с торгов шибко пьян, говаривали: «Напился так, что „с копыльков долой“». А про того, кто торговал дугами и тоже изрядно напивался, говаривали: «Напился в дугу». И хотя саней да дуг делают теперь очень мало, но изречения эти до сих пор в народе бытуют. Только раньше-то они были, как говорится, буквальными. Что значит — «с копыльков долой»? А то, что крепость прежних саней держалась на копыльях. Если копылья у саней сдавали, то сани неминуемо разваливались, словно пьяные, валились, как и хмельной человек со своих природных копыльев. То же и с дугами: уж как гнут-перегнут пьяный человек, словно дуга над лошадью.
Делали пойменские мужики и дуги для лошадиных запряжек. Они были нужны в любую пору года, и спрос на них был не меньшим, чем на сани. Заготовки на дуги тоже распаривались в парниках и гнулись в особых станах.
Сделать дугу было гораздо проще, чем сани, и ценилась она дешевле. Кроме дуба на дуги шла черёмуха, моложская ива и вяз. Эти деревья, когда просохнут хорошенько, становятся очень крепкими и для изготовления дуг вполне подходящи. Для выездки на лёгких повозках зимой и на тарантасах-одноколках летом многие дуги украшали росписью. Бывало, подвешенные под ними валдайские колокольчики радовали и бодрили своим звоном окрестности. Особенно когда запряжённая в разукрашенную повозку тройка лошадей, изогнув шеи и оттопырив хвосты, мчалась вдоль деревенской улицы, как по Тверской-Ямской.
На пологих местах и на песчаных откосах по берегам Мологи и Шексны в изобилии рос мелкий ивняк. Местами его вырастало столько, что он занимал обширные площади, стоял, как высоченная трава — хоть косой коси. Сломать ивовый прут было невозможно: он только гнулся, как резиновый шланг. Вяжи из того ивняка узлы, тяни его руками с любым усилием — ни за что не лопнет. Из тех ивовых прутьев выходили добрые корзины, их плели многие жители поймы. Делали и постельники для санных кресел, и добротные короба на мелкие повозки для выезда на лошади зимой. Ивовым прутом оплетали также летние одноколки и тарантасы, в которых удобно садились два человека на заднее сиденье, а кучер — на передок. Сядешь, бывало, в тот тарантас и чуть тронешь вожжами впряжённую в него лошадь, как сразу два его колеса покатят седоков по тутовой трёхколенной дороге, выбитой колесами подвод и копытами лошадей.
Плетением из ивового прута тешились многие, но особо славились этим мастерством жители деревень Ильца, Ветрено, Куличи. Илецкие и куличские жители часто заготовляли ивовые прутья на зиму. В студёную пору, чтобы зря не пропадало время, они плели из них всякие нужные в хозяйстве вещи. Мой дедушка Никанор много всего хорошего плёл для семьи графа Мусина-Пушкина: не только корзины и утварь, но даже оплетал ивовым прутом уличную графскую мебель.
Гулянья молодёжи и праздники пожилых
В деревнях поймы молодёжи всегда было много. В Молого-Шекснинском междуречье редко кто из деревенских уходил жить в город. Вся деревенская молодежь, отучась в сельской школе, кто сколько мог, жила подле своих родителей и с ранних лет приобщалась к крестьянскому труду. Семьи тогда зачастую были большие: пять, десять, а то и больше детей. Дети жили и росли по воле судьбы, в неге не купались, а попечительство имели только от своих родителей.
Повзрослевшая молодёжь работала крепко, самостоятельно. Во всяких делах не поддавалась мужикам и бабам средних лет. Зато и веселиться парни и девки умели от души, умели с азартом провести не занятое работой время. Клубов в деревнях поймы не было. Кино появилось в середине 30-х годов, да и то его привозили лишь в большие сёла и деревни. В избу, где шло кино, народу набивалось битком. Например, в Борисоглеб посмотреть фильм стекались жители из многих деревень. Богомольные старики и старухи — только эти в кино не ходили: пугались антихристовой силы. А мужики и бабы средних лет кинофильмами интересовались. И всё-таки в те поры основными зрителями были молодые.
Клуб в Борисоглебе называли народным домом, сокращенно — нардом. То было низенькое деревянное строение с несколькими окошками, с одной входной дверью, которая словно из-под земли росла — крыльца при входе в нардом не было. Еще до революции это зданьице было обшито тёсом и выкрашено краской грязного цвета. Так что к тридцатым годам борисоглебский нардом являл собою заурядный барак, если не сказать сарай. Говорили, что у графа Мусина-Пушкина в этом помещении располагался подсобный склад.
Рядом с нардомом стоял бывший графский дом. После революции его приспособили под животноводческий техникум. Так что студенты — вот самые истовые поклонники тогдашнего кино. Когда из райцентра Брейтово привозили в нардом кинофильмы, студентам было не до занятий. И, конечно, много молодёжи приходило из ближайших деревень, не считая уж самих борисоглебских, во время демонстрации кинофильмов нардом забивался людьми под заклинок. Засаленных до потемнелого блеска скамеек было и без того немного, а уж во время фильмо-показов их всегда не хватало. Поэтому многие смотрели «фильму» стоя.
Кино в те годы было несовершенным, как и техника для его демонстрации. Чтобы получить электроэнергию для работы киноаппарата, надо было вручную крутить специальную динамо-машину — динамку, прикрепленную к скамейке. Охотники всегда находились. Устанет какой-нибудь Федька так, что пот с лица утирает, его тут же сменит какой-нибудь Ванька. Пока идёт демонстрация, таких «крутильщиков» набирается не один, не два: к рукоятке динамки прикоснутся руки многих парней.
Слабо подготовленные киномеханики и несовершенство аппаратов часто приводили к обрыву киноленты. Народ в зале нетерпелив, неохоч дожидаться, пока устранят неувязку. Нередко зрители начнут при таком казусном моменте свистать, топать ногами да кричать киномеханику: «Сапожник!»
Кино было немым, с пояснительными надписями на кадрах. Молодёжь-то в ту пору была почти вся уж грамотная, ну а кто постарше не умел читать и медленно складывал буквы в слоги, так тому иной раз подскажут грамотные. А уж кто совсем не умел читать, просто пялились на сменяющиеся картинки.
Жители поймы никогда, даже в последние годы её существования, не отличались большой тягой к знаниям. Редко кто регулярно выписывал и читал газеты, не говоря уже о журналах или о приобретении книг. Мужики-курильщики, однако, шибко охотились за газетками. Да только не для того, чтобы почитать новости, а чтобы накрутить из газетной бумаги самокруток.
Отец однажды, помню, привез из Брейтова большую кучу газет и поделил их на хуторских мужиков. Так что газеты не столько приобщали крестьян к политике, сколько к ядреному самосаду.
Радио в междуречье не было. И о симфонической и эстрадной музыке никто из пойменской молодёжи не имел даже малого представления: у нас были свои танцы, своя музыка, свои песни.
В страдное время сенокоса и жнивья молодёжь на гулянья почти не собиралась, разве что небольшой грудкой, на одночасье. С ранней весны до поздней осени поле подчиняло себе всех способных к труду людей, не оставляя времени на развлечения и забавы. Если позволит себе молодёжь в такое время погулять пару часов поздним вечером, то, значит, за сутки почти что и не поспит. В пору страды никто из родителей не давал поблажки детям-подросткам, молодым парням и девчатам. В неге взрослеющие дети не жили, про баловство не догадывались. Да и сами они чувствовали за собой обязанность работать в поле. Зато уж в конце осени, а особенно зимой, парни и девки собирались на большие гуляния — беседы.
Беседами в междуречье назывались вечерние сборы и гуляния молодёжи. На тех сборах-беседах молодёжь веселилась от души — пела, плясала, забавлялась разными играми. Там завязывались сердечные знакомства промеж парней и девок, возникала юношеская любовь. Беседы обычно устраивались в тех домах, где в семьях были девки. Одна дочь на выданье в доме — быть в том доме одной беседе, а коли две и больше — то и собирались в тех домах по два и больше раз. В какой семье бывало по четыре дочки на выданье, так там и четыре раза собирали гулянья: нынче беседа за Маньку, потом — за Аньку и так далее. Для неженатых беседы не устраивались, парни ходили только по беседам в избы девок, только погулять.
В междуреченских дворах, как правило, было по две избы — одна небольшая стояла впритык к скотиньему двору и называлась зимовкой, потому что в ней жили зимой; вторая изба пристраивалась к зимовке, была большой, просторной, пяти-стенной и называлась летним домом. В летних домах крестьяне почти не жили и их не отапливали, хотя печи в тех домах всегда строили. Вот в летних-то домах молодёжь обычно и заводила свои беседы. Было на них шумно. Бывало, набьётся в избу народу, что и встать негде. Да галдёж стоит такой, что хоть выноси из дому Божьи образа. Если у кого не было летнего дома, а одна только зимовка, и если имелась девка на выданье, то тогда на беседу за ту девку соседи предоставляли ей свой летний дом, и молодёжь собиралась там. Впрочем, редко кто в междуречье не имел летнего дома.