Павел Зайцев – История моей жизни. Записки пойменного жителя (страница 133)

Частушек у молого-шекснинской молодёжи было видимо-невидимо. Если бы все те частушки, что распевала в разные годы наша молодёжь и все насельники поймы, собрать бы воедино да издать, то наверняка получилась бы книга побольше «Войны и мира» Льва Толстого. А частушки все были до чего же самобытны и хороши! Они не имели авторов, сочинялись и распевались, как говорится, на ходу, между делом. Слова были просты, а потому мудры, мотивы незатейливы и потому каждому под силу. Частушка сразу врезалась в память. Многие из тех частушек жили долгие годы, переходили из уст в уста, из поколения в поколение. В них отражались жизнь и быт крестьян, их отношение к окружающей природе, действительности, в них высмеивалось всё дурное: лень, пороки и страсти; в них воспевалась любовь молодых сердец, их честность и доброта. Как и былые танцы, частушки уходят в прошлое, ушли такими, какими их когда-то и создали.

В середине зимы, на Святки, каждый год, помимо бесед, устраивались так называемые сборища (сборные). По значимости и масштабу они были важнее бесед. На беседы, в основном, собиралась, так сказать, местная молодёжь — из одной деревни: той, где и устраивалась беседа. Молодёжь из соседних деревень захаживала нечасто. А сборища были значительным событием для многих деревень окрест той, где устраивались. Порой на сборище тянулись парни и девки из далеких деревень, шагали за много вёрст, не жалея ног.

Сборища проводились не только как массовые праздники молодёжи, а больше с целью новых знакомств, смотрин. А иначе как бы могли познакомиться молодые, если живут далече друг от друга, как им встретиться да полюбить друг друга? Ведь в то время сообщение между деревнями было очень плохим. Жители тех деревень очень редко встречали друг друга, а зачастую и не знали вовсе. Да и не пойдешь в чужие деревни за просто так ноги ломать поодиночке — некогда. В ту пору люди, жившие в деревнях, только и знали, что с раннего утра до позднего вечера трудиться на земле, знали только травяной луг да хлебную полосу. Жизненный удел был невелик: изба с постелей да едой, скотина на дворе да полоса земли, куда крестьянские руки труд свой вкладывали круглый год. Жили тогда в строгости и по расписанию, жизнью сделанному: время на всё своё — и на дело, и на потеху. Вот беседы да сборища для того и служили, чтобы молодым было когда и где отдохнуть, время провести, полюбить друг друга, чтобы потом и семью создать, и деток народить.

Для сборищ за плату выбирались большие избы. Каждая девка и парень должны были уплатить хозяевам избы деньги за гулянье на сборище. Плата была копеечной. Если для сборища было мало одной избы, то откупали и две, а то и три.

Кто же был организатором бесед и сборищ? Это трудно сказать наверное. Конкретно — никто. Формальных организаторов, как, скажем, массовиков или штатных людей, как позже завклубами, не было. Да и на общественных началах никому не поручалось организовать и провести беседу или сборище. Всё происходило как бы само собой. Если, скажем, в этот год сборище проводилось в одной деревне, то на другой оно переводилось в другую, потом — в третью. Так и шло из года в год.

Весело отдыхала пойменская молодёжь. На беседах, сборищах царили настоящие праздники задора и веселья. Танцы зажигали своими вихрями, припевки, частушки, игры — некогда грустить!

На сборища часто захаживали деревенские бабы поглазеть на молодых. Они судачили, шушукались промеж себя, пялили глаза на незнакомых девок и парней, пришедших погулять из дальних деревень.

Большая деревенская изба часто не вмещала всю собравшуюся на гулянья молодёжь, так её было много. Тогда настежь открывали заднюю дверь. Скрипели под ногами половицы на мосту. Тусклый свет керосиновых ламп бледно сиял на лицах парней и девок, скользил по потолку и верхним брёвнам внутренних стен избы. На мосту было оживленно, из дома то и дело выходили освежиться отплясавшие парни и девки, чтобы потом вновь вернуться в круг. Звонкая гармонь в умелых руках гармониста певуче вызывала молодёжь к веселью. Через открытую настежь дверь в избу врывался морозный воздух, он клубами катился по полу, обдавая собравшихся приятным холодком.

Многие парни и девки из деревни, в которой шло сборище, в середине святочной ночи шли домой переодеться в затейливые костюмы и маски. Потом возвращались в избу, на сборище, уже ряжеными: кто подделывался под цыган, кто под кучера в тулупе, подпоясанном красным кушаком, кто под деда Мороза и Снегурочку. Костюмы придумывали самые неожиданные. Вваливалась такая пёстрая толпа в избу с шутками, прибаутками, шумно, весело. На сборище всё сразу оживлялось, атмосфера менялась. Взрывы смеха наполняли избу доверху.

Сборища начинались с вечера и продолжались почти до самого утра. В доме, где они проходили, середина пола уплясывалась до черноты.

Среди молого-шекснинской молодёжи был заведен такой обычай: приглашать к себе дневать гостей из дальних деревень. Парни приглашали парней, а девки — девок. Прогулявши всю ночь, надобно же было перед дальней дорогой отдохнуть. Вот хозяева сборища и приглашали гостей «дневать», то есть поспать днём после сборища у них в хате. Такое гостеприимство было естественным и никому не приносило тягостей. Ведь придёт время, и тот парень, что сегодня пришел издалека, позовёт и к себе на беседу. И уже нынешний хозяин станет его гостем, и ему предложит у себя отдых нынешний гость.

Добродетель в человеческих взаимоотношениях была неписаным законом среди молого-шекснинской молодёжи и всех жителей поймы. Эгоизм, заносчивость, отчуждённость исстари считались в наших местах большим злом, недостойным человека.

Правда, случались и драки между тамошними парнями. Но не из-за того, чтобы выказать дурашливую удаль, а по большей части из-за пылкой ревности молодых сердец — из-за девок, когда подзахмелевший парень не мог справиться со своей ревностью к сопернику. На беседах или на сборищах дрались крайне редко. Смелые пойменские девки вмешивались в драки, разнимали дерущихся и усмиряли парней.

Никогда не бывало такого, чтобы на беседу или сборище кто-то из парней пришел пьяным. Да и будничное пьянство среди пойменских мужиков и парней было вовсе исключено, считалось постыдным. И вовсе не из-за того, что пойменским мужикам было нечего выпить. Я сам помню, что, например, в тридцатые годы, перед войной, в сельпо водкой торговали в достатке, купить её было пара пустяков. Да пойменские мужики и не имели надобности покупать: гнали хлебный самогон, очищали его берёзовым углем и хранили в стеклянных четвертях, в больших купоросных бутылях. В голбцах для праздников у всех имелось спиртное. Так что любой парень, собираясь на гуляния, мог для смелости, для храбрости выпить. Да только почему-то алкогольного аппетита в те времена ни у кого из молодёжи не было. Взрослые парни, если и выпивали, так только в праздники. На молодежные гуляния парни всегда шли с трезвой головой. Веселье они находили не в тупой хмельной одури, злой пьяной шутке, разудалых дебошах и скандалах, не в браваде, какая присуща подвыпившему задире, а в задорном танце, хорошей песне, весёлой игре. Теперь только приходится удивляться да разводить руками, глядя, как какой-нибудь соплястый юнец является на танцы в городской парк или клуб пьяным, начинает там кривляться, задирается ко всем, вносит сумятицу алкогольной пошлятины в нормальное гуляние молодёжи. И странно, некоторым современным девицам это не внушает отвращения, они идут танцевать с пьяным парнем, им даже нравится такой ухарь. А у нас на Мологе, приди парень на гулянье под хмельком, так ни одна девка не допустила бы его к себе даже для разговора, не то чтобы принять его приглашение на танец или пойти с ним погулять. Если парень напился бы в будничные дни, то стал бы надолго всеобщим посмешищем, ему бы тут же дали нелестное прозвище. Такой поступок был из ряда вон выходящим, диким, он был грубым отклонением от общепринятых норм повседневной жизни.

Кстати, о прозвищах. Среди жителей поймы они были широко распространены. Были они очень меткими, верно отражали черты характера человека, привычки, образ жизни, добрые или злые дела. С прозвищем, полученным в молодые годы, многие пойменцы проживали всю жизнь — так оно к ним «приставало». Даже и умрёт человек, так его поминают по прозвищу, каким бы оно при жизни его ни было — озорным или хорошим.

Прозвища служили своеобразной мерой воспитания: молодые боялись получить дурное прозвище, прослыть человеком с изъяном. Прозвища удерживали молодёжь от неблаговидных поступков. Взять то же пьянство. Выпьешь разок, а прозвище получишь на всю жизнь, кому захочется?

Мологские крестьяне были безграмотны, но мудры. Умели зорко следить за своими отпрысками; недозволенные, неблаговидные проявления умели приметить сразу. Пьянство никак не уживалось с образом жизни пойменцев, считалось большим злом и позором. Но в то же время не были молого-шекснинцы и аскетами. И водку пили, и самогон, и пиво. Но было у них на это своё время, свои обряды, ритуалы, традиции.

Весело в междуречье проводились свадьбы. Обычно зимой, в Святки, в разгар молодёжных бесед и сборищ, начинались и помолвки молодых пар, затем — сватания, ну а дальше — и за свадебку. К свадьбам готовились заранее. Гулялись свадьбы по многу дней кряду.