Павел Зайцев – История моей жизни. Записки пойменного жителя (страница 128)
К местам стогования сено подвозили на лошадях, впряжённых в сенные одры с высокими передними и задними решётками-бабками. Одры навьючивали сеном пудов по сорок-пятьдесят. На сеноуборке работали все, от мала до велика. При кладке сена с земли на одры семидесятилетний старик сгребал его остатки ручными граблями в копёнки; восьмилетняя девочка зелёным венчиком смахивала с лошади пауков и слепней, которые жалили коней до крови; сгорбленная старуха, опираясь на палку, приносила людям на покос попить и поесть. Кутерьма людского азарта в заготовке корма скотине на предстоящую зиму без остатка захватывала всех молого-шекснинцев. А косили так, что любой скошенный луг с убранным на нём сеном был похож на чисто вымытый пол у образцовой хозяйки — ни единого клочка травы не оставалось ни в низинках, ни на буграх, ни возле кустарников. Пойменские мужики умели налаживать косы, как бритвы, и случалось, что брили ими свои бороды. Глянешь, бывало, на площадь скошенного луга, когда с него убирали сено, и залюбуешься — низко прорезанная косами травяная стерня, подстриженная «под одну гребёнку», казалась похожей на огромный жёлто-зелёный ковер, подступающий кромками то к полям молодых стеблей хлебов, то к изумрудно-зелёной темени леса. На любом скошенном лугу вполне можно было устраивать матчи хоть по футболу, хоть по каким другим «травяным» видам спорта. Это теперь считается допустимым, когда на огромных пространствах земель не то что овраги, придорожные обочины и канавы или кочковатые низины, но даже большие плешины земли в лесах и возле них, поросшие отменной травой, остаются из года в год нетронутыми в пору сенокоса и пропадают под снежным покровом зимы. А у крестьян, живших в Молого-Шекснинской пойме, было не так.
Уже будучи в колхозах, крестьяне в десять-четырнадцать дней справлялись с колхозным сенокосом, выкашивали все луга подчистую и убирали на них всё сено. До жнитва хлебов у них оставалось свободное время, и они не упускали его. И хотя для личного скота по трудодням колхозникам сена вроде бы приходилось немало, но чтобы был полный достаток в корме, и норовя заработать копейку на сене, люди после основного сенокоса убирали свои косы под навесы, брали в руки серпы и шли в кустарники жать серпом чудо-буйную траву. Её беремями вытаскивали из кустов на открытые пространства скошенных лугов, высушивали на солнышке и убирали в свои жилища на хранение. Серпами наминали тысячи огромных возов сена — этого незаменимого корма для лошадей, коров и овец. И так крестьяне делали не из-за нехватки корма для скотины, а из-за избытка корма, из-за жадности к труду и из жалости к природному добру, которое, не приложи руки человек, пропадёт без пользы. Умели мологжане и шекснинцы вести крестьянское хозяйство, хотя многие из них не умели написать своих имен и фамилий.
До колхозов и при них пойменские мужики много сена продавали на сторону — возами возили то в «горские» деревни, то на базары в Некоуз, Брейтово, Пошехонье-Володарск и даже в Ярославль. Название «сенной базар» в Рыбинске еще в давние времена порождено было торговлей на том базаре сеном с лугов Молого-Шекснинской поймы. Под естественными травами в междуречье находилось столько земли, что с тех сенокосных лугов корма хватало всему скоту поймы и скоту многих междуреченских сел и деревень. До революции извозчики многих городов Ярославской губернии и прилегающих к ней других губерний держали своих лошадей благодаря сену, заготовленному в Молого-Шекснинской пойме. При колхозах на многие сенопункты, расположенные тогда по берегам Мологи и Шексны, по госпоставкам привозилась масса сена. Там оно прессовалось в тюки, грузилось в баржи и плыло сначала по тем двум рекам, а потом вниз по Волге. В крупных городах сено из барж перегружалось в товарные вагоны и шло по железной дороге на корм коням Красной кавалерии.
После революции, по решениям Ярославского губисполкома, земорганы выделяли для многих «горских» деревень покосы в пойме. Бывало, во время сенокоса только лишь из одной Брейтовской волости переправлялись на паромах через Мологу либо в Перемуте, либо в Трезубове длинные вереницы подвод. Растекаясь по дорогам поймы, они ехали на покос. Решётчатые бабки сенных одров тех подвод были похожи на цыганские балаганы. Крестьяне в сенокосную пору ехали в пойму не на один-два дня, а на все время сенокоса. Они везли на одрах не только грабли, вилы, косы и молотки, но и ведра, чайники, узлы с пологами и дерюгами, блюдами и ложками. На мологский покос мужики и бабы из «горских» деревень харчей не брали, одну лишь соль. Всю еду для себя они добывали на месте покоса: хлеб и картошку брали из деревень мологжан либо шекснинцев, а похлебку варили с рыбой, которую без особых усилий ловили себе в реке. В середине летней ночи две пары «горских» косцов спускались к реке или озеру и за какой-то час-полтора налавливали недотками-бреднями длиной в сажень превосходные рыбьи харчи на всех сенокосников палаточной деревни. Во время сенокоса на берегах Мологи, возле густых зарослей ивняка и черёмух, «горские» покосники устраивали шалаши и палатки-пологи для отдыха. Вечерами во многих местах у сенокосных шалашей и палаток нередко слышались заливистые переборы гармошки и добрая русская песня. А поздно вечером, искупавшись в хрустально-прозрачной мологской воде, приезжие покосники моментом засыпали в своих пологах мертвецким сном и пробуждались по утрам чуть забрезжит рассвет. Закончив покос и пометав все сено в стоги, те покосники отправлялись из поймы домой в свои «горские» деревни. А к стогам сена они приезжали уже зимой на санях и тогда брали его сколько надо.
Сколько скота и домашней птицы было у жителей поймы, какой именно породы были эти животные — этого никогда и никто толком не знал. После коллективизации в райцентре Брейтово, например, канцеляристы завели учёт лишь колхозных ко-ров, а личную скотину никто не учитывал, да и сделать это тогда было затруднительно. Личная скотина у молого-шекснинцев то прибывала, постоянно нарождаясь, то убывала, когда её резали на мясо. Сколько её прибывало, сколько убывало — никогда такой статистики не велось. Когда в междуречье организовывались колхозы, то от каждого единоличного хозяйства в колхозное стадо пошла одна корова, а у большинства крестьян их было по две. Жизнь крестьянина без коровы в пойме была немыслима. Междуреченские коровы были упитанны и давали хорошие удои. Молоко у коровы, как говорили прежде, на языке — как покушает, такое и молоко даст, а ели наши коровы много и вкусно.
Когда по весне, после зимней стоянки, коров выгоняли на пастбище, то в первый день пастьбы они то ли от радости прихода весны-вольницы, то ли от избытка своих коровьих сил носились, задрав кверху хвосты, как бешеные, сначала по деревне, а потом на лугу и устраивали между собой такие бои, что у некоторых коров отлетали рога. Заморённая корова с впалыми боками и обнажёнными от бескормицы рёбрами не станет устраивать такие баталии. Пастух, подпаски да сами хозяева коров в первые дни пастьбы никак не могли с ними сладить; не могли совладать с ними и усмирить их даже кнуты и палки. Только спустя несколько дней, когда коровы обнюхивались друг с другом и привыкали к чарующей прелести весны, они приходили в себя и мирно паслись на молодой весенней траве.
В каждом дворе у поймичей были овцы. И не по две-три, а по десятку штук, у кого и больше. Почти все держали поросят и резали их на зиму. Чуть ли не в каждом дворе рядом с овцами в загородке стоял телёнок.
Куры за год накладывали под своими насестами горы помета. Когда открывали дверь на крыльце, чтобы войти в избу, так обязательно под всяким мостом гоготали у кого гуси, у кого — утки. Коровы барынями ходили по дворам и всегда по свежей подстилке из соломы, на которую они могли лечь, как на перину, в любом углу или на середине двора. Под ногами мелкой скотины всегда шуршала солома вперемешку с обронённым из яслей сеном. Вся домашняя живность на зиму накапливала во дворах столько навоза, что его хватало на все поля и огороды, где он был необходим. На картофельные поля навоз клали «куча на кучу», и от этого небольшое картофельное поле или огородные участки в достатке обеспечивали картошкой и овощами и людей, и скотину.
Сохранность сельхозпродуктов во время зимы, использование их полностью и по назначению — вот экономия живого и овеществлённого человеческого труда, который незачем растрачивать понапрасну. Так, в сущности, рассуждали и так вели дело неграмотные, но по-крестьянски и глубоко по-человечески мудрые жители Молого-Шекснинской поймы.
Всё, что производилось ими в земледелии и животноводстве, хорошо сохранялось, всё потреблялось по назначению, ничего не выбрасывалось.
Лён, одежда и обувь
Кто из людей в старой дореволюционной России не ходил в домотканой одежде, не изготовлял себе обуви? Ситцевые рубахи и суконные штаны фабричного производства носили немногие поймичи, в основном по праздникам, да и то уже в тридцатые годы.
Руками молого-шекснинских женщин — а они были искусными мастерицами и затейницами в изготовлении одежды из льна — шились рубахи и штаны, постельники и наволочки, одеяла и покрывала, коврики и шарфы и множество других вещей, необходимых для дома и жизни.